Лорен Оливер – Прежде чем я упаду (страница 63)
И настал день седьмой
Однажды мы с Линдси смотрели старый фильм. Главный герой рассуждал о том, как печально, что когда ты занимаешься сексом в последний раз, тебе неизвестно, что он последний. Конечно, в эксперты я не гожусь, поскольку у меня и первого-то раза не было, но, полагаю, это верно для большинства вещей на свете: последнего поцелуя, последнего смеха, последней чашки кофе, последнего заката, последнего раза, когда пробегаешь под дождевальной установкой, или лижешь мороженое, или ловишь языком снежинку. Тебе просто неизвестно.
Но по-моему, это даже хорошо, потому что иначе ты не в силах отпустить. Когда известно – это все равно как если бы тебе приказали спрыгнуть с обрыва. Хочется одного: упасть на четвереньки и целовать землю, нюхать ее, цепляться за нее.
Наверное, все расставания подобны прыжку с обрыва. Самое сложное – решиться. Как только окажешься в воздухе, тебе придется отпустить.
Последнее, что я говорю родителям: «До встречи». «Я люблю вас» я сказала чуть раньше. Последнее, что я говорю: «До встречи».
Если совсем точно, это последнее, что я говорю отцу. Матери я говорю: «Уверена», потому что она появилась в дверях кухни со свежей газетой в руках, растрепанная, в перекошенном халате, и спрашивает: «Уверена, что не хочешь позавтракать?» Она всегда меня спрашивает.
У двери я оборачиваюсь. Отец хлопочет у плиты, напевает себе под нос и жарит яичницу маме на завтрак. На нем полосатые пижамные штаны, которые мы с Иззи подарили на последний день рождения; волосы торчат в разные стороны, как будто он сунул палец в электрическую розетку. Мама, протискиваясь мимо, кладет руку ему на спину, усаживается за кухонный стол, разворачивает газету. Отец выкладывает яичницу на тарелку и ставит перед ней со словами: «Voilà, madame. Поджарено до хруста». Она встряхивает головой, улыбается и что-то отвечает. Он наклоняется и целует ее в лоб. Приятно видеть. Хорошо, что я помедлила.
Иззи следует за мной до двери, подает перчатки и улыбается во весь рот, демонстрируя щель между передними зубами. У меня кружится голова, когда я смотрю на сестру; желудок стремится вывернуться наизнанку; но я глубоко вдыхаю и думаю о том, как буду считать шаги. Думаю о том, как побегу вприпрыжку. Думаю о полете во сне.
Раз, два, три, скок.
– Ты забыла перчатки, – шепелявит сестра, сверкая золотом волос.
– Что бы я делала без тебя?
Опустившись на корточки, я крепко ее обнимаю, и перед моими глазами пролетает вся наша жизнь: ее крошечные детские пальчики и волосики, от которых пахло присыпкой; первый раз, когда она пришагала ко мне; первый раз, когда она каталась на велосипеде, упала и поцарапала коленку, тогда я увидела ее ногу в крови, чуть не умерла от страха и несла до самого дома. Странно, но сквозь мои воспоминания просвечивают картины ее будущего: высокая, эффектная Иззи держится за руль одной рукой и смеется; Иззи в длинном зеленом платье и туфлях на шпильках плывет к лимузину, который отвезет ее на бал; Иззи гнется под тяжестью книжек, летит снег, она ныряет в общежитие, ее волосы – золотое пламя на белом.
– Дышать нечем! – пищит она и выворачивается. – Решила меня раздавить?
– Прости, детка.
Я расстегиваю бабушкину цепочку с птичкой. Глаза Иззи становятся большими и круглыми.
– Повернись, – командую я.
Впервые в жизни сестра беспрекословно затихает и делает, что велят; боится даже вздохнуть, пока я поднимаю ей волосы и застегиваю цепочку на шее. Затем поворачивается ко мне в ожидании приговора с очень серьезными глазами.
Улыбнувшись, я дергаю за цепочку. Она доходит ей до середины груди; птичка висит справа от сердца.
– Тебе идет, Иззи.
– Ты отдаешь ее мне… насовсем-насовсем? Или только на сегодня? – шепчет она, будто мы обсуждаем военную тайну.
– В любом случае на тебе цепочка смотрится лучше.
Я наставляю на сестру палец, и она кружится, вскинув руки, точно балерина.
– Спасибо, Сэмми!
Хотя у нее выходит «Фэмми», как всегда.
– Будь хорошей девочкой, Иззи.
В горле ком, боль во всем теле. Я встаю. Мне приходится бороться с порывом снова опуститься на корточки и обнять сестру.
Она упирает руки в боки, как мама, задирает нос и притворно негодует:
– Я и так хорошая девочка. Самая лучшая.
– Лучшая из лучших.
Иззи уже развернулась, зажала кулон в кулаке и бежит на кухню, роняя шлепанцы, с криком:
– Глядите, что мне Сэм подарила!
В моих глазах стоят слезы, отчего ее фигурка расплывается и я вижу только розовое пятно пижамы и золотой ореол волос.
Уличный холод обжигает мне легкие; боль в горле усиливается. Я глубоко вдыхаю, втягивая запахи горящих поленьев и бензина. Солнце на удивление красиво, висит над самым горизонтом и словно потягивается, стряхивает сон, и я знаю, что под этим тусклым зимним светом скрывается обещание закатов не раньше восьми вечера, вечеринок у бассейна, запахов хлорки и гамбургеров на гриле; а еще глубже – обещание деревьев, окрашенных в оранжевый и красный, словно языки пламени, и пряного сидра, и инея, что тает к полудню – за слоем слой, всегда что-то новое. Мне хочется плакать, но Линдси уже припарковалась перед домом, размахивает руками и вопит: «Что ты делаешь?» Поэтому я просто иду, переставляю ноги: раз, два, три. Может, стоит отпустить эти деревья, траву, небо и алые полосы облаков на горизонте? Отбросить, как вуаль? Возможно, под ней скрывается что-то еще более живописное.
Чудо случайностей и совпадений, часть первая
– Ну а я тогда: слушай, мне плевать, что это глупо, плевать, что этот праздник придумал «Холлмарк» или какой другой…
Линдси болтает о Патрике, отбивая паузы основанием ладони по рулю. Она снова владеет положением, волосы зачесаны в старательно растрепанный хвост, губы намазаны блеском, от дутой куртки веет ароматом «Берберри брит голд». Странно видеть ее такой после прошлой ночи, и в то же время я рада. Она жестока и напугана, горда и не уверена в себе, но она по-прежнему Линдси Эджкомб – девушка, которая в девятом классе стащила ключи от новенького «БМВ» Мэри Тинсли, после того как Мэри обозвала ее малолетней проституткой, хотя Мэри только что выбрали королевой бала и никто не осмеливался ей противоречить, даже ее собственные одноклассники. А еще Линдси по-прежнему моя лучшая подруга, я все равно уважаю ее и убеждена, что, как бы сильно она ни ошибалась – в миллионе случаев, насчет других, насчет себя, – она сможет во всем разобраться. Я знаю это по тому, как она выглядела прошлой ночью с провалами теней на лице.
Возможно, я лишь выдаю желаемое за действительное, но мне хочется верить, что на каком-то уровне или в каком-то мире случившееся прошлой ночью имеет значение, не пропало бесследно. «Иногда я боюсь того, что оставляю позади». Я вспоминаю фразу Кента, и мурашки бегут у меня по спине. Впервые в жизни мне не хватает поцелуев; впервые в жизни я проснулась с болью утраты чего-то важного.
– Может, он психует, потому что втрескался по уши, – вставляет Элоди с заднего сиденья. – Как по-твоему, Сэм?
– Угу.
Я медленно смакую кофе. Идеальное утро, такое, как я предпочитаю: идеальный кофе, идеальный рогалик, автомобильная поездка с двумя лучшими подругами, треп ни о чем. Мы даже не пытаемся что-то обсуждать, просто повторяем ту же чепуху, что всегда, наслаждаясь друг другом. Не хватает только Элли.
Внезапно меня посещает идея покататься по Риджвью чуть дольше. Отчасти я оттягиваю окончание поездки, отчасти хочу посмотреть на все в последний раз.
– Линдз, давай заскочим в «Старбакс». Я, гм, просто погибаю без латте.
Пытаясь осушить стакан и тем придать своим словам правдоподобия, я делаю пару глотков кофе.
– Ты же терпеть не можешь «Старбакс», – удивляется Линдси, выгнув брови.
– Да, но вот приспичило.
– Ты говорила, что на вкус он как собачья моча, пропущенная через мусорный пакет.
Элоди глотает кофе и демонстративно размахивает рогаликом.
– Фу! Ау? Я тут пью вообще-то. И ем.
– Это дословная цитата, – поднимает Линдси обе руки.
– Если я еще раз опоздаю на политологию, меня оставят после уроков на всю жизнь, это точно, – ноет Элоди.
– И ты упустишь возможность пососаться с Пончиком перед первым уроком, – подкалывает Линдси.
– На себя посмотри. – Элоди тыкает в Линдси куском рогалика, и та визжит. – Просто чудо, что вы с Патриком до сих пор не срослись лицами.
– Поехали, Линдси. Ну пожалуйста! – Я хлопаю ресницами и оборачиваюсь к Элоди. – Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!
Линдси тяжело вздыхает и встречается с Элоди глазами в зеркале заднего вида. Затем включает указатель поворота. Я хлопаю в ладоши, а Элоди стонет.
– Пусть Сэм сегодня делает все, что пожелает, – поясняет Линдси. – В конце концов, это ее большой день.
Она подчеркивает слово «большой» и хихикает.
– Я бы сказала, это большой день Роба, – мгновенно подхватывает Элоди.
– Можно только надеяться, – снова хихикает Линдси, наклоняясь и тыкая меня локтем в бок.
– Фу, – возмущаюсь я. – Извращенки.
– Это будет дли-и-и-и-нный день, – тянет Линдси.