Лорен Оливер – Прежде чем я упаду (страница 61)

– Да ни за чем. Просто чтобы сказать. Мне всегда было страшно это сказать – сказать, что я на самом деле о вас думаю. Я больше не боюсь вас. Никого и ничего. Я даже не боюсь…

Она осекается, но я знаю продолжение: «Даже не боюсь умирать». А еще я знаю, что ее слова не совсем правдивы. Это не единственная причина ее появления на вечеринке. Пазл складывается, и все теперь до жути очевидно: ей нужны были мы, нужен был тот последний толчок. Я закрываю глаза, вспоминая, как мокрую Джулиет перекидывали от человека к человеку, словно шарик для пинбола. Наверное, ей просто нужно было подогреть эмоции… вспомнить, насколько все плохо. Может, в тот день, когда мы остались у Линдси, – в день, когда для Джулиет все закончилось иначе, в день, когда все закончилось наедине с пистолетом, – ей понадобилось больше времени, чтобы набраться смелости? Что, если на вечеринке ее никто не заметил, не обратил внимания и она обнаружила, что не в силах через это пройти? Что, если позже ночью она сидела и смотрела на пистолет на коленях и представляла лица людей, которые издевались над ней год за годом?

Тут в темноте всплывает искаженное в гримасе лицо Вики Халлинан, и я распахиваю глаза. Возможно, перед смертью видишь своих призраков.

– Это не способ, – вяло произношу я.

Дождь просочился в мой мозг, сделав его сырым и бесполезным. Все нужные фразы вылетели из головы, и я повторяю чуть громче:

– Это не способ.

– Пожалуйста, – тихо молвит Джулиет. – Я просто хочу побыть одна.

– А как же твоя семья? – Мой голос истерично взвивается, ведь я снова теряю ее, теряю свой шанс. – Как же твоя сестра?

Она молчит. Неподвижно сидит, уставившись на дорогу. Дождь насквозь промочил ее футболку, лопатки торчат из спины, словно крылышки птенца, и я вспоминаю, как мама Элли вошла в комнату и сообщила: «Джулиет Сиха мертва». Я еще подумала, что это невероятно… что она должна была спрыгнуть со скалы, взмыть в небо. Я снова вижу ту картину: у нее внезапно вырастают крылья, и она уносится в небо, прочь от зла.

На дороге было на удивление мало автомобилей, но теперь с обеих сторон доносится гул моторов. Громких моторов. Больших моторов.

– Джулиет. – Шагнув вперед, я крепко беру ее за руку. – Я не позволю тебе.

Она поворачивается. Ее глаза настолько пусты, что у меня перехватывает дыхание. Лужицы жидкого вакуума. Ее лицо напоминает ту сшитую маску с дырами вместо глаз: чудовищную, искаженную, сотканную из лоскутов, с глазами, которые смотрят внутрь и наружу, но ничего не видят. Я так поражена, что ослабляю хватку. В ушах гудит, я смутно ощущаю присутствие машин, но не могу пошевелиться. Не могу отвести взор.

– Слишком поздно, – вздыхает она.

В этот миг, когда я держу недостаточно крепко, она вырывает руку и выбегает на дорогу, где два фургона как раз готовы разминуться; меня ослепляет блеск металла, и нечто белое взмывает ввысь, и на мгновение меня охватывает всепоглощающая радость. «Она это сделала, – думаю я, – она летит». Время словно остановилось, пока она сверкает в воздухе, как чудесная птица. Но время возобновляет свой ход; воздух проминается под ней, и она падает. Темноту пронзает оглушительный крик, и я опять далеко не сразу понимаю, что это мой крик.

Призраки и рай

Через полтора часа я останавливаюсь на подъездной дорожке Линдси, и мы вдвоем следим, как дождь превращается в снег, следим, как весь мир замирает, когда тысячи капелек дождя словно по мановению руки замерзают прямо в воздухе и безмолвно опускаются на землю. Элоди и Элли я уже высадила. По дороге с вечеринки все молчали. Элоди откинулась на спинку сиденья, притворяясь, будто спит, но в какой-то момент я посмотрела в зеркало заднего вида и уловила блеск ее глаз, наблюдающих за мной.

– О господи. Ну и ночка. – Линдси прислоняется лбом к стеклу. – Дурдом, правда? В жизни бы не подумала… Нет, у нее, конечно, не хватало винтиков, но я даже не догадывалась, что она может… – Подруга ежится и бросает взгляд на меня. – И ты была там.

Когда приехали полиция и «скорая помощь», а за ними через лес потянулись гости с вечеринки, притихшие, неожиданно трезвые, влекомые звуком сирен, словно мотыльки к огню, я все еще стояла на обочине дороги. Меня даже допросила женщина-полицейский с большой родинкой на самом кончике подбородка. Ее родинка маячила передо мной, как одинокая путеводная звезда в темном небе.

«Она принимала алкоголь?»

«Нет».

«Она принимала что-то еще? Не бойся, будь честной».

«Нет, насколько мне известно».

Линдси облизывает губы, шевелит руками на коленях.

– И она… ничего не сказала? Не объяснила?

О том же спросила и женщина-полицейский: последний вопрос, возможно, единственный значимый. «Она что-то сказала тебе? У тебя есть предположения, как она себя чувствовала, какие мысли у нее были?»

«По-моему, она ничего не чувствовала».

– Не уверена, что смогу объяснить, – отвечаю я Линдси.

Однако подруга не унимается.

– Но у нее наверняка были проблемы. Неприятности дома. Ни с того ни с сего так не поступают.

Мне вспоминается холодный, темный дом Джулиет, отсветы телевизионного экрана, ползущие по стенам, незнакомая пара в серебряной фоторамке.

– Возможно. – Я смотрю на Линдси, но она упорно отводит глаза. – Наверное, мы никогда уже не узнаем.

Внутреннее опустошение настолько глубоко, что перестает казаться опустошением и начинает казаться облегчением. Так вот что ощущаешь, когда тебя уносит волна. Вот что ощущаешь в тот миг, когда тонкая темная полоска берега скрывается за горизонтом и ты переворачиваешься на спину, созерцая только звезды, небо и воду, которые смыкаются вокруг, словно объятия. Когда раскидываешь руки и думаешь: «Ну и ладно».

– Спасибо, что подбросила. – Линдси берется за ручку дверцы, но не выходит. – Уверена, что справишься?

– Справлюсь.

Я любуюсь ажурными снежинками, летящими под углом. Снег словно течет, вздымается и опадает мощной волной, окутывая мир мерцанием. Красиво. Но в голове лишь одно: это первая из многих вещей, которых Джулиет никогда не увидит.

Линдси грызет ноготь, хотя всегда утверждала, что избавилась от этой привычки в третьем классе. В гараже вспыхнул автоматический свет, и ее лицо сокрыто во мраке.

– Линдси?

Она подпрыгивает, будто мы много часов молчали и она поражена, что я все еще в машине.

– Помнишь тот случай в «Розалитас»? После твоего возвращения из Нью-Йорка? Когда я вломилась к тебе в туалет?

Повернувшись, она напряженно на меня смотрит. Ее глаза еще темнее, чем лицо, два пятна абсолютной черноты.

– Это точно был единственный раз? – спрашиваю я.

Она медлит всего секунду и едва шепчет:

– Ну конечно.

Мне ясно, что она лжет. Теперь я понимаю: Линдси вовсе не бесстрашна. Она до смерти боится. Боится одного: люди узнают, что она всю жизнь врет и жульничает, притворяется, будто держит все в кулаке, хотя на самом деле барахтается точно так же, как мы. Линдси готова вцепиться в горло за один косой взгляд, словно мелкая цепная шавка из тех, что вечно лают и кусают воздух, пока цепь не сдавит шею.

Миллионы снежинок кружатся, вертятся и все вместе напоминают накатывающие белые волны. Неужели среди них действительно нет одинаковых?

– Джулиет поделилась со мной одной историей. – Я откидываюсь на подголовник и щурюсь, так что остается только белизна. – О походе герлскаутов. Когда вы учились в пятом классе… когда вы еще были подругами.

Линдси по-прежнему молчит, но я чувствую, что она слегка дрожит на соседнем кресле.

– По ее словам, на самом деле это ты… сама знаешь.

– И ты поверила ей? – быстро, но машинально, по инерции отзывается Линдси, как будто не надеется, что это поможет.

Я не обращаю внимания.

– Помнишь, как ее прозвали Мышкой-мокрушкой? – Открыв глаза, я смотрю на Линдси. – Зачем ты растрезвонила всем, что это она? В смысле, ладно, под влиянием момента, ты была напугана, смущена, но потом?.. Зачем ты распустила слух?

Подругу трясет еще больше, и секунду мне кажется, что она не ответит или солжет. Но она отвечает ровным, размеренным голосом, полным чего-то непривычного. Возможно, сожаления.

– Я думала, это ненадолго. – Судя по всему, она до сих пор удивлена, что ошибалась. – Думала, что рано или поздно она откроет всем правду. Постоит за себя, понимаешь? – Ее голос на мгновение осекается, в нем появляется истеричная нотка. – Почему она так и не постояла за себя? Ни разу. Она просто… просто принимала все как есть. Почему?

Много лет Линдси хранила свою тайну, своего двойника, который плакал по ночам и стирал описанные подушки – самый ужасный секрет, прошлое, которое пытаешься забыть.

И сколько раз я сама сидела в неловком молчании, опасаясь сказать или сделать что-нибудь не то, опасаясь, что глупая долговязая неудачница внутри меня, любительница верховой езды, поднимет голову и проглотит новую меня, словно змея еще живую жертву. Я убрала чемпионские кубки с полок, выбросила кресло-мешок, научилась одеваться и не есть горячее на обед, а самое главное, научилась держаться подальше от людей, которые тянули меня вниз, на законное место. Таких людей, как Джулиет Сиха. Таких, как Кент.

С трудом поднявшись, Линдси распахивает дверцу. Я вырубаю мотор, вылезаю из машины вместе с ней и кидаю ключи через крышу. Она ловит их одной рукой. Вспыхивают фары, и я оборачиваюсь, щурясь и вытягивая руку в сторону машины, стоящей за нашей.