Лорен Оливер – Прежде чем я упаду (страница 58)

Очевидно, она неверно понимает мой вопрос и с упорством поясняет:

– Это вечеринка. Я имею право прийти, как и все.

Когда она не психует и не называет меня сукой, у нее приятный голос, музыкальный, как у Элоди.

– Нет, – качаю я головой и прижимаю пальцы к вискам, пытаясь унять пульсацию. – В смысле, зачем ты пришла? Ради чего?

Ее взгляд падает на дверную ручку, которую я держу поясницей. Если Джулиет захочет сбежать, ей придется меня отодвинуть.

По-видимому, она расценивает шансы не в свою пользу, поскольку долго и медленно выдыхает.

– Пришла ради того, чтобы сообщить вам кое-что. Тебе, Линдси, Элоди и Элли.

– Неужели? И что же?

– Вы суки, – тихо отвечает она.

Это больше напоминает сожаление, чем обвинение.

– Я сука, – откликаюсь я в тот же миг.

На ее лице замешательство.

– Послушай, Джулиет. – Я запускаю руки себе в волосы. – Знаю, мы не всегда были добры к тебе и так далее. И мне действительно очень жаль… честное слово.

Мне важно понять ее мысли, но в ее глазах словно задернулись шторы, щелкнул выключатель, и она просто тупо на меня смотрит.

– Дело в том, что мы ничего такого не хотели, понимаешь? Мне кажется, я… мы… вообще об этом не думали. Так уж устроена жизнь. Меня тоже постоянно высмеивали. – Ее взгляд заставляет меня нервничать, и я облизываю губы. – Постоянно. И вряд ли это потому, что люди гадкие и злые. Просто мне кажется… кажется…

Я пытаюсь подобрать слова. В голове крутятся воспоминания: пение людей, когда я иду по коридору; аромат мороженого в дыхании Линдси в тот день, когда мы швырялись тампонами Бет из окна; скачка на лошади сквозь размытую пелену деревьев.

– Мне кажется, люди не думают. Они не знают. Мы… я… не знала.

Хорошо, что я наконец-то все высказала. Но Джулиет не пошевелилась, не улыбнулась и даже не возмутилась. Она так неподвижна, словно вырезана из камня. Наконец ее сотрясает едва заметная дрожь, маленькое личное землетрясение; ее взгляд вновь становится осмысленным и замирает на мне.

– Ты не всегда была добра ко мне? – вяло спрашивает она.

У меня екает в животе: она не слушала.

– Я… да. И мне очень жаль.

Ее веки трепещут.

– В седьмом классе вы с Линдси украли мою одежду из раздевалки, так что остаток дня мне пришлось ходить в пропотевшем спортивном костюме. За это вы прозвали меня Скунсом.

– Я… прости. Я этого не помню.

Меня пугает ее взгляд. Она словно смотрит сквозь меня в пустоту.

– Разумеется, это было до того, как вы придумали кличку Психа.

Голос Джулиет утрачивает музыкальность и становится совершенно безжизненным. Она поднимает руку и делает вид, что втыкает нож в воздух, издавая пронзительные вскрики, от которых у меня мурашки бегут по коже, и на мгновение мне кажется, что она и правда сумасшедшая. Затем она роняет руку.

– Очень смешно. «Псих-убийца, qu’est-ce que c’est». Легко запоминается.

– Надо мной тоже очень глупо шутили. Напевали, когда я шла мимо: «Угадайте, что такое: красно-белое, чудное?»

Надеюсь, она засмеется или дернется. Нет, она только смотрит на меня тупым, животным, бессмысленным взглядом и, будто повинуясь некой силе, продолжает перечислять наши провинности:

– Я не напевала. Вы сфотографировали меня в душе.

– Это была Линдси, – машинально возражаю я.

Мне становится все больше не по себе. Если бы она разозлилась – это одно. Но она словно не замечает меня, словно действительно читает список, который видела миллион раз.

– Вы развесили снимки по всей школе. Там, где учителя могли увидеть.

– Мы сняли их уже через час.

Можно подумать, это облегчает нашу вину. Мне становится стыдно.

– Вы взломали мой электронный почтовый ящик. Обнародовали мои… личные письма.

– Это не мы, – быстро отрекаюсь я.

Слава богу, хоть здесь мы ни при чем. До сих пор я не в курсе, кто взломал ящик Джулиет и разослал ее переписку с парнем под ником Path2Pain118, с которым они, очевидно, познакомились в чате. Десятки посланий, длинные тирады о том, что средняя школа – полный отстой, а окружающие уроды. Хакер разослал переписку почти всем ученикам «Томаса Джефферсона», снабдив новым заголовком: «А завтра они устроят в школе бойню». Я ежусь от того, насколько легко безнадежно ошибаться в людях – видеть только крошечную часть истины и принимать ее за целое, видеть причину и считать ее следствием, и наоборот. Я совершенно дезориентирована, хотя побывала в доме Кента уже пять раз за шесть дней. Меня смущают яркий свет лампы, бесстрастное лицо Джулиет и грохот вечеринки за дверью.

Между тем она продолжает, словно в прострации:

– Вы распустили слух, что я рассталась с девственностью за пачку сигарет.

Элли. Это была Элли. Я молчу. В конце концов, неважно. Это были мы. Это были все мы. Все, кто повторял сплетню, шептал «шлюха» и делал вид, что заходится в кашле курильщика при ее появлении.

– Но я даже не курю.

Она улыбается, как будто это чертовски смешно. Как будто вся ее жизнь – одна большая шутка.

– Джулиет…

– Слух дошел до моей сестры. Она рассказала родителям. Я… – Наконец Джулиет утрачивает хладнокровие, сжимает пальцы в кулаки и прижимает к бедрам. – Я даже не целовалась.

Ее горькое признание, его страстность, печаль и сожаление пробивают черную пелену злобы во мне.

– Я знаю, ясно? Знаю, что мы натворили немало дел. Знаю, что мы дерьмово себя вели, и все плохо, и…

Тут я осекаюсь; слова застревают в горле. Я на грани слез, полная слепой ярости, которая окутывает меня облаком, заслоняет все, кроме единственного жгучего разочарования: я не могу заставить ее понять, не могу заставить понять, что пытаюсь все исправить. Я словно вижу, как обе наши жизни утекают в трубу, моя и ее, обернувшись друг вокруг друга.

– Да пойми ты, я хочу все исправить. Я пытаюсь извиниться. Все… все наладится.

Она сжимает губы, бледная и безмолвная, и мне приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы не схватить ее за плечи и не встряхнуть хорошенько.

– Вот например… – Я двигаюсь наугад; слова и мысли гудят во мне и пробиваются сквозь злость, пытаясь достучаться до нее. – Ты же получила сегодня розы? Целую охапку роз?

Все ее тело содрогается. В глазах снова вспыхивает искра, но это не благодарность, а пламенная ненависть.

– Так я и думала. Так и думала, что это вы. – В ее голосе столько боли и ярости, что я отшатываюсь, словно от удара. – Что это было? Очередная ваша шуточка?

Ее реакция слишком неожиданна, и несколько секунд я ошеломленно молчу.

– Что? Нет. Никакая не…

– Бедняжка Психа. – Джулиет суживает глаза, почти шипит. – У нее нет друзей. Нет роз. Давайте подшутим над ней еще раз.

– Я не собиралась над тобой шутить. – Что происходит, отчего все перевернулось с ног на голову? – Просто хотела тебя порадовать.

Не знаю, слышит ли она меня.

– И каков же был ваш план? Что еще за дерьмо про «тайного поклонника»? – Джулиет наклоняется ближе. – Решили подговорить какого-нибудь своего приятеля притвориться, что я нравлюсь ему? Пригласить меня на свидание? Или даже на бал? А потом… что? Он не явился бы в назначенный вечер? Было бы чертовски смешно, если бы я устроила истерику, вышла из себя, заплакала или разозлилась, увидев его в школе. – Она отшатывается. – Извини, если разочарую, но вы повторяетесь. Это уже было. В восьмом классе. Весенний бал. Эндрю Робертс.

Она никнет, словно тирада ее утомила. Ярость и пламя в глазах гаснут одновременно, лицо становится безжизненным, кулаки разжимаются.

– А может, у вас не было плана. – Теперь она говорит тихо, почти мелодично. – Вы ничего не замышляли, просто напомнили, что у меня никого нет, ни друзей, ни тайных поклонников. «Может, в следующем году, но вряд ли».

Она снова улыбается, и это намного хуже, чем ярость. Я уже настолько разочарована и растеряна, что сглатываю слезы.

– Честное слово, Джулиет, ничего я не замышляла. Просто хотела тебя порадовать. Прийти на выручку.

– Прийти на выручку?