Лорен Оливер – Прежде чем я упаду (страница 42)
– Ну пожалуйста!
– Ни в коем случае, Иззи, – раздраженно вздыхает мама. – С тобой все в порядке.
– Я плохо себя чувствую.
Звучит сомнительно, учитывая, что Иззи все это время подпрыгивает и исполняет пируэты, но она никогда не умела врать.
Мама скрещивает руки на груди и делает строгое лицо.
– Ты уже позавтракала?
Иззи кивает.
– По-моему, я отравилась.
Она сгибается пополам, хватается за живот, но тут же выпрямляется и снова начинает скакать. Я невольно хихикаю и говорю:
– Да ладно, мам. Оставь ее дома.
Мама поворачивается ко мне, качая головой.
– Сэм, пожалуйста, не надо ее обнадеживать.
Я вижу, что она колеблется, и замечаю:
– Иззи в третьем классе. Их там ничему толком не учат.
– Нет, учат! – оскорбляется Иззи, но зажимает рот ладонью, поймав мой взгляд.
Моя младшая сестра явно не сильна в дипломатии. Она мотает головой и быстро исправляется:
– В смысле, почти ничему не учат.
– Ты понимаешь, – понижает голос мама, – что она будет приставать к тебе весь день? Разве тебе не хочется побыть одной?
Конечно, она ожидает ответа «да». Много лет в доме звучало: «Сэм просто хочется побыть одной». «Будешь ужинать?» – «Я заберу тарелку к себе в комнату». «Куда ты собралась?» – «Просто хочу побыть одна». «Можно войти?» – «Оставь меня в покое. Не входи ко мне в комнату. Не отвлекай меня, когда я общаюсь по телефону. Не отвлекай, когда слушаю музыку. Одна, одна, одна».
Но после смерти все меняется – наверное, потому, что умирать так одиноко.
– Неважно, – искренне отзываюсь я.
– Делайте, как знаете… – машет рукой мама.
Но еще раньше Иззи бросается через комнату, плюхается на меня животом, обнимает за шею и вопит:
– Будем смотреть телевизор? Приготовим макароны с сыром?
От нее, как обычно, пахнет кокосом; и я вспоминаю, как она была совсем крошкой и мы купали ее в раковине. Она сидела, улыбалась, смеялась и плескалась, словно квадратная фарфоровая раковина размером двенадцать на восемнадцать дюймов – лучшее место на земле, большой-пребольшой океан.
В глазах мамы читается одна фраза: «Сама напросилась».
Я улыбаюсь через плечо Иззи и пожимаю плечами.
Все просто.
В лесу
Поразительно, как сильно меняются люди. Например, в детстве я любила лошадей, «Лукуллов пир», Гусиный мыс и многое другое, но со временем на смену им пришли подруги, эсэмэски, сотовые телефоны, парни и шмотки. Довольно печально, если задуматься. Как будто в людях нет ничего постоянного. Как будто что-то рвется, когда тебе исполняется двенадцать, или тринадцать, или в каком там возрасте превращаешься из ребенка в подростка, после чего становишься совершенно другим человеком. Возможно, даже менее счастливым. Возможно, даже более плохим.
Рассказать, как я обнаружила Гусиный мыс? Однажды, еще до рождения Иззи, родители отказались купить мне маленький лиловый велосипед со звонком и розовой корзинкой в цветочек. Не помню почему. Может, у меня уже был велосипед. В общем, я разозлилась и решила сбежать из дома. Вот два главных правила успешного побега:
1. Направляйся в знакомое место.
2. О нем никому не должно быть известно.
Разумеется, тогда я не ведала об этих правилах и преследовала совсем иную цель: скрыться там, где родители найдут меня, ужасно расстроятся и согласятся купить все, что я пожелаю, включая велосипед (а может, и пони).
На дворе стоял теплый май. Дни становились все длиннее. Однажды утром я собрала свой любимый вещмешок и удрала через заднюю дверь, радуясь собственной сообразительности: мне хватило ума не идти через передний двор, где работал отец. Со мной совершенно точно были: фонарик, свитер, купальник, упаковка шоколадного печенья, моя любимая книга «Матильда» и длинные бусы из фальшивого жемчуга и золота, которые мама одолжила мне на последний Хеллоуин. Я не представляла, какое избрать направление, а потому отправилась куда глаза глядят: по террасе, вниз по лестнице, через задний двор, в лесок, отделявший наш дом от соседнего. Я шагала по лесу, искренне жалея себя и отчасти надеясь, что какой-нибудь богач заметит меня, пожалеет, удочерит и купит мне целый гараж лиловых велосипедов.
Но постепенно мне там вроде бы понравилось, как обычно бывает с детьми. Солнце тонуло в золотистой дымке и подсвечивало листья деревьев. Крошечные птички порхали с ветки на ветку, под ногами упруго прогибался ковер бархатно-зеленого мха. Постройки остались позади. Я глубоко забрела в лес и воображала, что никто и никогда не заходил так далеко. Воображала, что останусь здесь жить, спать на ложе из мха, носить цветы в волосах и дружить с медведями, лисами и единорогами. Я перебралась через ручей и поднялась на высокий холм, почти гору.
На вершине холма лежал огромный валун. Он изгибался вверх и вперед, как пузатый нос корабля, но срезан был ровно. Я мало что помню о том первом путешествии, только как лопала печенье одно за другим и чувствовала себя полноправной хозяйкой леса. Домой я вернулась с разболевшимся животом и была разочарована, что родители мало обо мне беспокоились. Мне казалось, что я пропадала целую вечность, но по часам выходило меньше сорока минут. Тогда я сделала вывод: валун в лесу был особый, время на нем замирало.
В то лето я часто ходила туда, когда нуждалась в убежище, и в следующее лето тоже. Однажды я растянулась на камне и смотрела в розово-лиловое небо, похожее на карнавальную тянучку, и увидела сотни перелетных гусей, выстроившихся идеальным клином. Перышко спланировало с неба прямо на мою ладонь. Я назвала валун Гусиным мысом и много лет хранила перышко в красивой коробочке, засунутой в одну из трещин каменного подбрюшья валуна. Однажды коробочка исчезла. Я решила, что ее сдуло ветром, и не один час рылась в листьях и подлеске, но ничего не нашла и заплакала.
Даже покончив с верховой ездой, я иногда посещала Гусиный мыс, хотя все реже и реже. В шестом классе – после того, как парни на уроке физкультуры дружно оценили мою задницу как «чересчур квадратную». В другой раз – когда Лекса Хилл не пригласила меня на день рождения с ночевкой, хотя мы были напарницами на уроках естествознания и четыре месяца хихикали, обсуждая, какой милашка Джон Липпинкот. Всякий раз, возвращаясь домой, я обнаруживала, что прошло меньше времени, чем я думала. Всякий раз я говорила себе, что Гусиный мыс – особенное место, хоть и понимала наивность этого утверждения.
А потом в один прекрасный день Линдси Эджкомб на кухне Тары Флют приблизилась ко мне и прошептала: «Хочешь кое-что увидеть?» В тот миг моя жизнь изменилась навсегда. Больше я не бывала на Гусином мысе.
Возможно, поэтому я собираюсь отвести туда Иззи, хотя на улице жуткий холод. Хочу посмотреть, изменился ли он или я. Почему-то это кажется важным. Кроме того, это самый легкий пункт моего мысленного списка. Вряд ли частный самолет приземлится у нашего дома. А купание голышом повлечет либо арест, либо пневмонию, либо и то и другое.
Так что это следующий пункт. Наверное, тогда меня и осеняет: суть в том, чтобы делать, что можешь.
– Мы точно не заблудились?
Иззи вприпрыжку идет рядом, укутанная в сто одежек, отчего напоминает ужасного снежного человека. Как обычно, она сама выбирала аксессуары и нацепила меховые наушники с черно-розовым пятнистым узором и два разных шарфа.
– Точно.
Хотя поначалу я была уверена, что мы пришли не туда. Все такое маленькое. Ручей – тонкую черную струйку воды, затянутую льдом, – можно просто перешагнуть. Холм за ним плавно поднимается вверх, хотя всегда казался настоящей горой.
Но хуже всего новое строительство. Кто-то купил эту землю, и на ней торчат два дома разной степени готовности. Один – всего лишь каркас, сплошь отбеленное дерево, гвозди и щепки, как будто обломки судна вынесло на берег. Другой почти закончен. Он огромный и голый, как у Элли. Кажется, что он припал на корточки и смотрит на нас. Я не сразу понимаю, в чем дело: на окнах до сих пор нет занавесок.
Разочарование наваливается на плечи. Зря мы здесь. Я вспоминаю очередной полет мысли миссис Харбор, учительницы литературы. Мы изучали список знаменитых цитат и обсуждали их смысл. Она сказала, что «домой возврата нет» (цитата из Томаса Вулфа) не только потому, что меняется место, но и потому, что меняются люди. Поэтому все выглядит другим.
Я хочу предложить вернуться, но Иззи уже перескочила через ручей и несется по склону холма.
– Скорее! – вопит она через плечо.
Когда до вершины остается всего пятьдесят футов, она добавляет:
– Я обгоню тебя!
По крайней мере, Гусиный мыс такой же высокий, как в моей памяти. Иззи забирается на ровную верхушку, и я карабкаюсь за ней. Пальцы в перчатках уже онемели. Поверхность камня покрыта ломкими мерзлыми листьями и инеем. Места хватает улечься свободно, но мы прижимаемся теснее, чтобы не замерзнуть.
– Ну, что скажешь? – спрашиваю я. – Как, по-твоему, хорошее укрытие?
– Лучше не бывает. – Иззи откидывает голову назад и смотрит на меня. – Ты правда думаешь, что время здесь замирает?
– Когда-то мне так казалось. – Я пожимаю плечами и оглядываюсь по сторонам. Ужасно, что теперь отсюда видно дома, а ведь это было такое уединенное, тайное место! – Раньше все было иначе. Гораздо лучше. Например, никаких построек. Казалось, что на много миль – ни души.
– Зато теперь, если приспичит, можно попроситься в туалет.