Лорен Оливер – Прежде чем я упаду (страница 40)
Но я не обращаю внимания. Просто иду – вернее, плыву, толком не зная куда. Спускаюсь по лестнице, ступаю на угловое крыльцо, где меня оглушает холод, и возвращаюсь в дом, на кухню. Теперь меня влекут темные молчаливые комнаты, мирно лежащие за табличкой «Не входить», полные квадратов лунного света и тихого стрекота старых часов. Минуя столовую и альков, где Тара разбила вазу, я, хрустя ботинками по стеклу, вхожу в гостиную.
Одна стена, почти сплошь состоящая из окон, смотрит на переднюю лужайку. Ночь серебристая и заиндевелая; деревья окутаны ледяным покрывалом, будто отлиты из гипса. Что, если все в этом мире, в котором я застряла, лишь подделка, дешевая имитация настоящего мира? Я опускаюсь на ковер, в самый центр идеально ровного квадрата лунного света, и начинаю плакать. Первый всхлип – почти вопль.
Неизвестно, как долго я сижу – минут пятнадцать, не меньше, потому что успеваю выплакать все глаза. Я перемазалась в соплях и безнадежно испортила меховое болеро потеками туши и краски для лица. В какой-то момент я ощущаю, что не одна в комнате.
И замираю. Углы тонут в тени, но вдоль стены кто-то движется. Клетчатый кроссовок то появляется, то пропадает.
– И долго ты здесь стоишь? – интересуюсь я, в сотый раз вытирая нос рукой.
– Недолго.
Кент говорит очень тихо. Он явно лжет, но мне все равно. Мне даже легче оттого, что я была не одна все это время.
– Ты чем-то расстроена? – Он приближается на пару шагов, и лунный свет заливает его серебром. – В смысле, конечно, ты расстроена, я просто имею в виду, ну, может, я могу что-то сделать, или выслушать, или…
– Кент… – перебиваю я.
Он всегда любил отклоняться от темы, даже в детстве.
– Да? – замирает он.
– Ты… можно мне стакан воды?
– Конечно. Секундочку.
В его голосе звучит облегчение. Кроссовки шелестят по ковру. Через минуту он возвращается со стаканом воды, в котором именно столько кубиков льда, сколько нужно.
Я делаю несколько жадных глотков.
– Извини, что забралась сюда. Несмотря на табличку и все остальное.
– Ерунда. – Кент устроился рядом со мной на ковре, сложив ноги по-турецки. Не так близко, чтобы касаться, но достаточно, чтобы я чувствовала его. – Табличка была больше для других. Ну, опасался, что попортят родительское барахло и все такое. Я никогда раньше не устраивал здесь вечеринки.
– А сегодня зачем устроил? – спрашиваю я просто для поддержания беседы.
Кент хмыкает.
– Хотел, чтобы ты пришла.
От смущения я готова провалиться сквозь землю; жар поднимается от кончиков пальцев ног. Его слова настолько неожиданны, что я лишаюсь дара речи. Он же не кажется смущенным. Просто сидит и смотрит на меня. Так похоже на Кента! Он никогда не понимал, что в подобных вещах нельзя признаваться ни с того ни с сего.
Молчание длится на пару ударов сердца больше, чем нужно. Я хватаюсь за первую подвернувшуюся мысль.
– Наверное, в этой комнате днем море света.
– Как будто висишь внутри солнца, – смеется Кент.
Вновь тишина. Доносится приглушенная музыка, словно издалека. Мне это нравится.
– Слушай. – У меня встает комок в горле даже от попытки это озвучить. – Извини за то, что я сказала. Я, правда… спасибо за поддержку. Мне жаль, что я всегда была…
В последнюю секунду у меня все же не поворачивается язык. «Мне жаль, что я всегда была гадкой. Жаль, что со мной что-то не так».
– Я говорил серьезно, – тихо отвечает Кент. – Насчет твоих волос.
Он чуть придвигается – всего на долю дюйма, – и до меня внезапно доходит, что я сижу с Кентом Макфуллером посреди залитой лунным светом комнаты.
– Мне пора.
Я поднимаюсь. Ноги подгибаются, и комната накреняется вместе со мной.
– Тише. – Кент тоже встает и подхватывает меня. – Уверена, что справишься?
Тут я осознаю, что не имею понятия, куда мне нужно и кто меня туда отвезет. Мысль об оскале Тары невыносима, а Линдси явно вне игры. Все настолько ужасно, что даже забавно, и я издаю короткий смешок.
– Не хочу домой.
Кент не уточняет почему, и я благодарна ему за это. Он только сует руки в карманы. Контуры его лица очерчены светом, словно он сияет изнутри.
– Ты можешь… – Он сглатывает. – Ты всегда можешь остаться у меня.
Мои брови невольно ползут вверх. Слава богу, в комнате темно. Не представляю, на что похоже мое лицо.
– В смысле, не остаться со мной, – быстро поправляется он. – Разумеется, нет. Я только имею в виду… ну, у нас есть парочка гостевых комнат с заправленным бельем и всем прочим. Чистым бельем, конечно; если бы мы не убирали его после того…
– Хорошо.
– …как на нем кто-то спал, это было бы отвратительно. Вообще-то у нас есть домработница, которая два раза в неделю…
– Кент! Я же сказала, хорошо. То есть я с удовольствием останусь. Если ты не против.
Мгновение он стоит с отвисшей челюстью, будто уверен, что ослышался. Затем вынимает руки из карманов, складывает на груди, опускает, поднимает и снова роняет.
– Ага, конечно нет, не против.
Однако еще минуту он не двигается. Просто смотрит на меня. Жар возвращается, но на этот раз ударяет мне в голову, отчего все кажется туманным и далеким. Веки внезапно тяжелеют.
– Ты устала, – произносит он; его голос снова становится мягким.
– Это был долгий день, – поясняю я.
– Идем.
Он протягивает руку, и я принимаю ее, не раздумывая. Его рука сухая и теплая. Он ведет меня глубже в дом, прочь от музыки, в тень. Я закрываю глаза и вспоминаю, как он брал меня за руку и шептал: «Не слушай их. Идем. Держи голову выше». Как будто это было вчера. Мне не кажется удивительным, что я держусь за руку Кента Макфуллера и следую за ним. Так и должно быть.
Музыка окончательно умолкает. Вокруг поразительно тихо. Наши ноги ступают по коврам почти бесшумно; каждая комната – паутина теней и лунного света. Пахнет полированным деревом, дождем и немного дымом, как будто в доме недавно разводили огонь. «Наверное, здесь уютно в буран», – думаю я.
– Сюда, – говорит Кент и толкает дверь.
Петли скрипят. Он шарит по стене в поисках выключателя.
– Не надо.
– Не надо света? – уточняет он.
– Не надо света.
Очень медленно он проводит меня в комнату. В ней почти совсем темно. Я с трудом различаю его плечи.
– Кровать рядом.
Я позволяю ему повернуть себя. Между нами всего несколько дюймов, и я словно чувствую выражение его лица в темноте, как будто оно вычерчивается в воздухе. Мы продолжаем держаться за руки, но теперь стоим друг напротив друга. Никогда не замечала, какой он высокий: по меньшей мере на четыре дюйма выше меня. От него так и пышет жаром. Я купаюсь в его лучах. Кончики пальцев покалывает.
– Твоя кожа, – еле слышно бормочу я. – Она горячая.
– Как всегда.
В темноте что-то шелестит, и я понимаю: он поднял руку. Я почти вижу, как его пальцы, раскаленные добела, замирают у моего лица. Он роняет руку, и тепло покидает меня вместе с ней.
Самое странное, что когда я нахожусь с Кентом Макфуллером в чернильно-темной комнате, напоминающей могилу, внутри меня вспыхивает крошечная искра, едва заметный огонек в самом низу живота, который прогоняет страх.
– В шкафу есть еще одеяла, – сообщает он; его губы почти касаются моей щеки.
– Спасибо, – отзываюсь я.
Он остается, пока я забираюсь в постель, и натягивает одеяло мне на плечи, словно это в порядке вещей, словно он укладывает меня спать каждый вечер. Типичный Кент Макфуллер.