Лорен Оливер – Прежде чем я упаду (страница 27)

– Очень смешно, – бухтит Элли, забираясь в кровать.

Мы замолкаем. Миссис Харрис негромко говорит наверху; половицы скрипят под ее ногами. Потом я совершенно отчетливо слышу:

– О нет. Господи.

– Элли… – начинаю я.

Но она тоже слышала. Она поднимается и включает свет, затем вырубает телевизор, который по-прежнему тихонько работал. Яркий свет режет глаза, и я зажмуриваюсь. Линдси ругается и натягивает покрывало на голову.

– Что-то случилось.

Обхватив себя руками, Элли быстро моргает. Элоди тянется за очками, затем приподнимается на локтях. В конце концов даже Линдси соображает, что свет не выключат. Она вылезает из своего кокона, протирает глаза кулаками и задает вопрос:

– Что такое?

Однако все молчат. Мы понимаем все отчетливее: случилось нечто очень плохое. Элли так и застыла посередине комнаты. В растянутой футболке и мешковатых шортах она выглядит намного младше, чем на самом деле.

В какой-то момент голос наверху стихает, шаги движутся по диагонали, в сторону лестницы. Элли возвращается на матрас, поджимает ноги и грызет ногти.

Миссис Харрис, судя по всему, не удивлена, что мы сидим и ждем ее. На ней длинная шелковая ночная рубашка; маска для сна сдвинута на макушку. Я никогда не видела миссис Харрис иначе как идеальной до кончиков ногтей, и от страха у меня сводит живот.

– Что? – Голос Элли звенит почти истерично. – Что случилось? Что-то с папой?

Миссис Харрис моргает и пытается сфокусироваться на нас, как будто ее только что разбудили.

– Нет-нет. Не с папой. – Она набирает в грудь воздуха. – Послушайте, девочки. У меня очень печальная новость. Скажу вам только потому, что скоро и так все станет известно.

– Не тяни, мама!

Миссис Харрис медленно кивает.

– Вы же знаете Джулиет Сиху?

С ума сойти! Мы переглядываемся в полном замешательстве. Из всех слов, которые миссис Харрис могла произнести в этот момент, «вы же знаете Джулиет Сиху?» стоит в верхних строках списка неожиданностей.

– Да. И что? – пожимает плечами Элли.

– Ну, она… – Миссис Харрис умолкает, разглаживает рубашку и начинает снова: – Это Минди Сакс звонила.

Линдси поднимает брови, а Элли понимающе вздыхает. Минди Сакс мы тоже прекрасно знаем. Ей пятьдесят лет, она разведенка, но все равно одевается и ведет себя как десятиклассница. Она обожает сплетни больше, чем кто-либо в школе. При виде миссис Сакс я всегда вспоминаю игру нашего детства, когда один шепчет секрет на ухо, другой повторяет, и так по цепочке, вот только в Риджвью, кроме миссис Сакс, никто не шепчется. Они с миссис Харрис входят в школьный комитет, поэтому миссис Харрис всегда в курсе, кто недавно развелся, потерял все деньги или закрутил роман.

– Минди живет рядом с Сихами, – продолжает миссис Харрис. – У них на улице последние полчаса не продохнуть от машин «скорой помощи».

– Не понимаю, – мотает головой Элли.

Возможно, дело в позднем часе или стрессе последних нескольких дней, но я тоже ничего не понимаю.

Миссис Харрис складывает руки на груди и обнимает себя, как будто замерзла.

– Джулиет Сиха мертва. Она покончила с собой сегодня ночью.

Молчание. Полное молчание. Элли перестает грызть ногти, а Линдси совершенно застывает. Я никогда не видела ее такой. Несколько секунд мне кажется, что сердце остановилось, я испытываю странное ощущение, будто покинула свое тело и смотрю на него издалека, будто на несколько мгновений мы превратились в наброски самих себя.

Тут я вспоминаю историю, которую мне рассказали родители. Во времена, когда «Томас Джефферсон» получил прозвище «Школа самоубийц», один парень повесился в собственной кладовке, среди пронафталиненных свитеров, старых кроссовок и прочего барахла. Он был неудачником, играл в музыкальной группе, цвел прыщами и почти не имел друзей. Так что никто особо не озаботился, когда он умер. В смысле, люди, конечно, взгрустнули, но пережили это.

Однако в следующем году – ровно через год – один из самых популярных парней в школе покончил с собой точно таким же образом. Все было схожим: метод, время и место. Не считая того, что этот парень был капитаном сборной по плаванию и футбольной команды; когда полицейские открыли кладовку, на полках стояло столько спортивных наград, что казалось, будто он погребен в золотой усыпальнице. Он оставил только короткую записку: «Мы все палачи».

– Как? – спрашивает Элоди.

Миссис Харрис качает головой; кажется, она вот-вот расплачется.

– Минди слышала выстрел и решила, что это петарда. Просто хулиганская выходка.

– Она застрелилась? – почти благоговейно уточняет Элли, и я знаю, что мысль у нас одна: хуже способа не найти.

– Но… – Элоди поправляет очки и облизывает губы. – Известно почему?

– Записки не было, – отвечает миссис Харрис.

Клянусь, я слышу, как по комнате проносится тихий шелест. Вздох облегчения.

– Может, вам проще догадаться, – добавляет миссис Харрис, затем подходит к Элли, наклоняется и целует ее в лоб.

Та отстраняется – возможно, от удивления. Я никогда не видела, чтобы миссис Харрис целовала Элли. Никогда не видела, чтобы миссис Харрис настолько была матерью.

Затем она уходит, а мы сидим в центре расходящихся кругов тишины. У меня такое чувство, будто мы чего-то ждем, но толком неясно чего. Наконец Элоди подает голос:

– Как по-вашему… это из-за розы?

Она сглатывает и обводит всех взглядом.

– Не глупи, – рявкает Линдси. – Можно подумать, это для нее впервые.

И все же видно, что подруга расстроена. Ее лицо побелело; руки нервно крутят краешек одеяла.

– Тем хуже, – возражает Элли.

– По крайней мере, мы помнили ее имя. – Линдси замечает, что я обратила внимание на ее руки, и припечатывает их к коленям. – Большинство людей считали ее невидимкой.

Элли прикусывает губу.

– И все же, в свой последний день… – начинает Элоди.

– Все к лучшему, – перебивает Линдси.

Это гадко, даже для нее. Мы все не сводим с нее глаз.

– Что? – Она вздергивает подбородок и, защищаясь, смотрит на нас. – Вы и сами так думаете. Она была несчастной. Теперь она свободна. Все кончилось.

– Но… в смысле, все могло наладиться, – говорю я.

– Не могло, – отрезает Линдси.

Качая головой, Элли подтягивает колени к груди.

– О господи, Линдси.

Я в шоке. Самое странное – то, что Джулиет застрелилась. Такой грубый, громкий, плотский способ. Брызги крови и мозгов, испепеляющий жар. Если ей действительно было нужно… умереть… она могла утопиться, войти в воду и подождать, пока та сомкнется над головой. Или спрыгнуть. Я представляю, как Джулиет парит в небесах, словно перышко во власти воздушных течений. Она раскидывает руки и прыгает с моста или обрыва, но в моем воображении взмывает вверх на крыльях ветра, как только ее ноги отрываются от земли.

Никаких пистолетов. Пистолеты – это для полицейских сериалов, ограблений круглосуточных магазинов, наркоманов и разборок между бандами. Не для Джулиет Сихи.

– Может, нам стоило быть добрее, – вздыхает Элоди, потупив взор, будто ей неловко.

– Не начинай! – Голос у Линдси громкий и жесткий по сравнению с голосом Элоди. – Нельзя изводить человека, а потом переживать, что он умер.

Подняв голову, Элоди смотрит на Линдси и заявляет:

– Но я переживаю.

– Значит, ты лицемерка, – бросает Линдси. – А хуже этого ничего нет.

Она встает, выключает свет, забирается обратно на диван и шуршит одеялами, устраиваясь поудобнее. Затем добавляет:

– Если вы не против, я хоть немного посплю.

На время воцаряется тишина. Не знаю, легла Элли или нет, но когда глаза привыкают к темноте, я вижу, что она по-прежнему сидит, притянув колени к груди и уставившись прямо перед собой. Через минуту она сообщает:

– Пойду спать наверх.