Лорен Оливер – Прежде чем я упаду (страница 17)
– Можно, я пойду с тобой?
Она пожимает плечами.
– Конечно. Как пожелаешь. Он где-то в глубине дома – только что прислал эсэмэску.
Мы пробираемся сквозь толпу. Линдси кричит через плечо: «Здесь настоящий лабиринт». Все сливается в едином круговороте – обрывки фраз, смех, прикосновения чужих курток, запах пива и духов, геля для душа и пота.
Присутствующие выглядят как во сне: знакомыми, но не вполне четкими, словно в любую секунду могут превратиться в кого-нибудь другого. Ну конечно, я сплю! Это всего лишь сон. Весь день – сон. Я проснусь и поведаю Линдси, что смотрела ужасно реалистичный и длинный сон. Она закатит глаза и возразит, что сны никогда не длятся дольше тридцати секунд.
Может, сообщить Линдси, что она всего лишь снится мне, а на самом деле ее нет? Она тянет меня за руку и нетерпеливо взмахивает волосами. Я хихикаю и начинаю успокаиваться. Это сон; я могу делать все, что заблагорассудится. Могу поцеловать кого угодно. Мы идем мимо кучки парней, и я мысленно ставлю галочки: Адам Маршалл, Рассан Лукас, Эндрю Робертс. Я могу поцеловать любого, если захочу. Кент в углу болтает с Фиби Райфер, и я думаю: «Можно подойти, поцеловать родинку в форме сердца у него под глазом, и ничего не случится». Не понимаю, с чего мне пришло это в голову. Я никогда не стала бы целоваться с Кентом, даже во сне. Но могла бы, если бы пожелала. Ведь сейчас я лежу под теплым одеялом на большой кровати в окружении подушек, сложив руки под головой, и сплю.
Я наклоняюсь сказать Линдси, что мне снится вчерашний день, а может, и вчерашний день тоже был сном, но тут вижу Бриджет Макгуир. Она стоит в углу, обняв Алекса Лимента за талию. Бриджет смеется, Алекс тычется носом в ее шею. Затем Бриджет поднимает глаза и видит, что я наблюдаю за ними. Она берет Алекса за руку и тащит ко мне, расталкивая собравшихся.
– Спросим у нее, – бросает Бриджет через плечо и улыбается мне; ее зубы такие белые, что даже светятся. – Миссис Харбор раздала сегодня темы сочинений?
– Что?
Я так растеряна, что не сразу соображаю: речь об уроке литературы.
– Темы сочинений. По «Макбету».
Она пихает Алекса, и тот поясняет:
– Я пропустил седьмой урок.
Мы встречаемся глазами, он отворачивается и делает большой глоток пива. Я молчу. Не знаю, как реагировать.
– Так раздала она темы или нет? – Бриджет ведет себя как обычно, напоминает щенка в ожидании угощения. – Алекс был вынужден прогулять. Ходил к врачу. Мама заставила его сделать какую-то прививку от менингита. Правда, глупо? В смысле, в прошлом году от менингита умерли всего четыре человека. Больше шансов попасть под машину…
– Лучше бы сделал прививку от герпеса, – фыркает Линдси, но так тихо, что слышу только я. – Хотя, наверное, уже поздно.
– Не знаю, – отвечаю я Бриджет. – Я прогуляла.
И слежу за Алексом в ожидании реакции. Интересно, он заметил, как мы с Линдси заглядывали в окна «Хунань китчен»? Вряд ли.
Они с Анной сидели над кусочками сероватого мяса, стывшего в пластмассовой миске. Так я и думала. Линдси хотела зайти и позлить их, но я пригрозила, что меня вырвет на ее новые сапоги «Стив Мэдден» от одного только запаха несвежего мяса и лука.
Когда мы вышли из «Лучшего деревенского йогурта», Алекса и Анны уже не было. Потом мы встретили их в Курительном салоне. Они прощались, когда Линдси еще только прикуривала. Алекс чмокнул Анну в щеку, и они направились в разные стороны: Алекс в столовую, Анна в корпус искусств.
Они расстались задолго до того, как мы с Линдси встретили Никотиновую Фашистку. Сегодня их не застукали.
И Бриджет неизвестно, где на самом деле был Алекс во время седьмого урока.
Внезапно кусочки мозаики встают на места – все страхи, которые я подавляла, – один за другим, как падающие костяшки домино. Больше не могу отрицать очевидное. Сара Грундель заняла место на парковке, поскольку мы опоздали, и все еще участвует в полуфиналах. Анна и Алекс не поссорились, потому что я убедила Линдси не вмешиваться. Вот почему их не застукали в Курительном салоне и вот почему Бриджет висит на Алексе, а не плачет в ванной.
Это не сон. И не дежавю.
Это происходит на самом деле. Происходит снова.
Мое тело обращается в лед. Бриджет хвастается, что никогда не прогуливала уроки, Линдси кивает со скучающим видом, Алекс пьет пиво. А мне не хватает воздуха – ужас сжимает тисками, и мне кажется, что я разлечусь на тысячу осколков прямо здесь и сейчас. Я хочу сесть и опустить голову между коленей, но боюсь, что если пошевелюсь или закрою глаза, то сразу начну распадаться – голова отвалится от шеи, шея от плеч… и я уплыву в никуда.
Череп отделен от шейного позвонка, шейный позвонок отделен от позвоночника…
Из-за спины меня обнимает Роб и прижимается губами к шее. Но даже он не может меня согреть. Я не в силах унять дрожь.
– Красотка Сэмми! – напевает он, разворачивая меня к себе. – Где ты была всю мою жизнь?
– Роб. – Странно, что я еще не утратила дар речи. – Нам надо поговорить.
– Что такое, детка?
Его глаза мутные и налитые кровью. Возможно, из-за страха мир становится резче, чем когда-либо прежде. Я впервые замечаю, что шрам в форме полумесяца под носом делает Роба немного похожим на быка.
– Здесь нельзя. Давай… давай куда-нибудь уйдем. Например, в комнату. Куда-нибудь, где никого нет.
– Понял, – усмехается он, налегая на меня, дыша алкоголем и пытаясь поцеловать. – Хочешь поговорить, да?
– Я серьезно, Роб. Мне… – Я трясу головой. – Мне не по себе.
– Тебе всегда не по себе. – Он отстраняется и хмурится. – Вечно тебе что-нибудь мешает.
– О чем ты?
Он немного покачивается на каблуках и передразнивает:
– «Я устала. Родители наверху. Твои родители услышат». – Роб качает головой. – Много месяцев я ждал этого, Сэм.
На глаза набегают слезы; голова пульсирует от попытки сдержать их.
– Это ни при чем. Честное слово, я…
– Тогда что при чем? – спрашивает он, скрестив руки на груди.
– Просто ты нужен мне прямо сейчас, – едва шепчу я.
Удивительно, что он вообще меня слышит. Он вздыхает, трет лоб и кладет руку мне на голову.
– Ладно, ладно. Извини.
Кивнув, я начинаю плакать. Роб вытирает две слезинки большим пальцем.
– Давай поговорим, хорошо? Найдем местечко потише. – Он встряхивает пустой пивной банкой. – Только схожу за добавкой, ладно?
– Да, конечно, – разрешаю я вместо того, чтобы умолять его остаться, обнять меня и никогда не отпускать.
Он наклоняется и целует меня в щеку.
– Ты самая лучшая. Не надо плакать, мы же на вечеринке, забыла? Здесь положено веселиться. – Он отступает назад и поднимает руку с растопыренными пальцами. – Пять минут.
Прижавшись к стене, я жду. Не представляю, чем еще заняться. Гости снуют мимо, и я опускаю лицо, завесившись волосами, скрывая от всех слезы. Вечеринка гремит, но почему-то кажется далекой. Слова искажены, музыка напоминает карнавальную, когда все ноты звучат невпопад и налетают друг на друга.
Проходит пять минут, затем семь. Десять минут. Я обещаю себе, что подожду еще пять и отправлюсь на поиски Роба, хотя не знаю, как сдвинусь с места. Через двенадцать минут я набираю эсэмэску «Где ты?», но вспоминаю, как Роб вчера обмолвился, что куда-то задевал телефон.
Вчера. Сегодня.
Снова я представляю, как лежу в другом месте, но на этот раз не сплю. Я лежу на холодной каменной плите, моя кожа белая как снег, губы синие, а руки кем-то сложены на груди…
Я глубоко вдыхаю и стараюсь отвлечься. Пересчитываю лампочки на рождественской гирлянде вокруг плаката фильма «Инопланетянин», затем ярко-красные огоньки сигарет, мерцающие в полутьме, подобно светлячкам. Не думайте, я не фанат математики, просто всегда любила числа. Мне нравится складывать их друг с другом, пока они не заполнят все время и пространство. Однажды я призналась в этом подругам, и Линдси заявила, что в старости я буду учить наизусть телефонные книги и набью дом расплющенными коробками из-под хлопьев и газетами, выискивая в штрих-кодах сообщения из космоса.
Но через несколько месяцев я ночевала у Линдси, и она призналась, что порой, пребывая в расстроенных чувствах, читает католическую молитву, которую выучила в детстве, хотя наполовину еврейка и вообще не верит в Бога.
Она прочла ее на вышитой подушке в доме у учительницы музыки, и мы обе смеемся над тем, какое барахло эти вышитые подушки. Но молитва так и вертится у меня в голове. Вновь и вновь я повторяю единственную строчку: «Если я умру во сне».
Я собираюсь отлепиться от стены и тут слышу имя Роба. Две десятиклассницы, спотыкаясь и хихикая, входят в комнату, и я напрягаю слух, стараясь разобрать слова.
– …второй за два часа.
– Нет, первый прикончил Мэтт Кесслер.
– А по-моему, оба.