Лорен Мартин – Книга эмоций. Как я превратила плохое настроение в хорошую жизнь (страница 5)

Вместо этого мы сидели, вцепившись в рюкзаки или в дверные ручки машины, наблюдая за тем, как у отца постепенно закипает кровь, пока его мозг, наконец, не взрывался криком, требующим, чтобы она успокоилась. Но она не могла или не хотела, и один взбудораженный родитель уже превращался в двух. И, лежа на диване в своей бруклинской квартире, пока Джей распаковывал продукты, я вдруг снова пережила это болезненное ощущение, которое испытала, когда закричала каким-то чужим, но все же до ужаса знакомым голосом, что я превращаюсь в свою мать.

Я обнаружила, что, в отличие от моей матери, мое настроение влияло на меня не в начале, а в конце поездки. Если она не могла спокойно отключиться и двинуться дальше, то мне никак не удавалось вернуться в прежнее русло. И в том и в другом случае нам не удавалось приспособиться. Мы не могли переходить от состояния к состоянию, от события к событию, от момента к моменту, не впадая в стресс и не реагируя излишне. Будто мы застревали на своем пути, спотыкаясь и задыхаясь от собственных мыслей. Только потом я узнала, что мое настроение было проявлением тревожности.

Американская психологическая ассоциация определяет тревожность как «эмоциональное состояние, характеризующееся чувством напряжения, тревожными мыслями и физическими изменениями». Переживаниями о том, что могло бы произойти. О вещах, которые случатся в будущем. «Удивительно, – писала когда-то Симона де Бовуар, – как она всего боится заранее, при этом совершенно неистово»[8]. Исследования показывают, что женщины беспокоятся в два раза больше, чем мужчины, что делает нас в два раза более склонными к проявлению тревожности. Женщины также с большей вероятностью выстраивают связь между плохими событиями в прошлом и возможными негативными событиями в будущем, что представляет собой когнитивный феномен, известный как эффект привязки, или якоря. Прекрасным примером тому является история из жизни Барбры Стрейзанд.

В 1967 году Стрейзанд была на пике своей славы. Она только что закончила сниматься в фильме «Смешная девчонка» и выступала с гастролями в поддержку своего нового альбома. Во время концентра в Центральном парке она забыла слова песни, безмолвно застыв на глазах у ста пятидесяти тысяч человек. Заметил ли кто-либо данную заминку или нет, концерт продолжился дальше, и Стрейзанд получила свою пятьдесят вторую золотую, тридцать первую платиновую и тринадцатую мультиплатиновую награду, что сделало ее единственной женщиной, вошедшей в десятку самых продаваемых исполнителей за всю историю.

Но все это не имело значения. Она была так унижена, так расстроена и потрясена случившимся в Центральном парке, что отказалась от каких-либо гастролей почти на тридцать лет. В интервью Дайане Сойер[9] она сказала: «Я не пела и не продавала людям билеты на концерты в течение двадцати семи лет из-за той ночи… Я все время думала: “Боже, что, если я снова забуду слова?”»

В 1994 году она объявила о планах снова выйти на сцену, и ее билеты были распроданы всего за одну ночь, принеся Стрейзанд более десяти миллионов долларов. Однако по сей дей она продолжает говорить, что переживания из-за концерта в Центральном парке будут и дальше удерживать ее от гастролей, на которые она будет соглашаться только ради чего-то особенного, как, например, ради картины Модильяни, заставившей ее подписать контракт на запись специального концерта для Netflix. «Я не могу работать за деньги. Я должна работать ради чего-то, что по-настоящему люблю».

Как и многие из нас, Стрейзанд загнана в угол своим страхом. Одна мысль о том, что ее выступление могло произвести на кого-то плохое впечатление, заставила ее отказаться от концертов до конца своей жизни. Эта привязанность к прошлому, эта тревога, порожденная страхами, является одной из главных проблем всех женщин. Будто прошлое и будущее одновременно давят на нас, отдаляя не только от реальности, но и от осознания самих себя. И мы уже не можем нормально функционировать в подобном состоянии. Мы упускаем нашу жизнь. Когда мы постоянно беспокоимся о чем-то, мы перестаем жить и начинаем выживать. Мы держимся, ждем, когда тревога отпустит нас, теряя минуты, часы и дни нашей жизни.

Ответ лежал на поверхности. Хватит думать о будущем и беспокоиться о прошлом. Тревога была не чем иным как размышлениями. Неконтролируемым и стремительным мышлением. Но даже если бы я потратила годы на посещение семинаров и медитативных практик, я знала, что никогда не смогу по-настоящему остановить поток своих мыслей. Мой разум всегда находит способ блуждать в лабиринтах мрачных воспоминаний прошлого и проводить часы в очередях и залах ожиданий бессонных ночей, проецируя будущее.

Не забывайте о писателях

Я действительно верю… что все, что вам нужно знать о жизни, можно узнать из искренней и непрекращающейся попытки писать.

Чтобы изучить это настроение, мне не нужно было специально выискивать переживания, которые вызывали бы у меня беспокойство. Мне не нужно было надеяться, чтобы что-то случилось. Мне не нужно было высматривать моменты, на которых можно было бы потренироваться. Я уже находилась в эпицентре самого тревожного периода моей жизни.

Написание книги, как я быстро поняла, было ускоренным курсом по переживанию тревоги. Годы, проведенные взаперти в комнате, где передо мной не было ничего, кроме моих мыслей, моего будущего и моего прошлого. В самом начале я даже не думала о том, сколько боли мне может принести моя мечта: я купалась в волнах приятного волнения. Однако через три месяца я оказалась посреди безбрежного океана, воя, и крича, и утопая в собственных страхах. Никогда еще я не испытывала таких сильных моментов разочарования, боли и беспокойства из-за пустого места, ненаписанных страниц, скучающих в ожидании хоть каких-нибудь новостей почтовых ящиков. В душе я рыдала, мой правый глаз дергался, и я обзавелась новой привычкой жевать свои волосы. «Я не могу этого сделать, – думала я. – Я слишком много не знаю, слишком многого не вижу». Теперь я понимала, что имела в виду Джоан Дидон, когда рассказывала о процессе написания своей книги «И побрели в Вифлеем»: «Боль не давала мне спать по ночам, и поэтому на протяжении двадцати или двадцати одного часа я пила джин, разбавленный горячей водой, чтобы заглушить боль, а затем принимала “Декседрин”, чтобы джин поскорее выветрился и я смогла написать отрывок».

Только я писала не отрывок. Я сидела там часами напролет, и мне нечего было показать миру. Каждый раз, когда я садилась писать, меня охватывало беспокойство. Что, если книгу никто не купит? Что, если я никогда не смогу ее дописать? Что, если мне скажут, что мне лучше больше не писать вообще? Я сидела три часа перед открытой страницей, выходя из спальни только для того, чтобы налить себе виски. Будущее этой книги и мои прошлые неудачные попытки в написании, те юношеские истории в школе, те ужасные статьи в Интернете, буквально душили меня. Это был тот самый паралич самокопания, который не давал мне спать по ночам. Тот же страх и те же сомнения, которые заставляли меня ворочаться и ворочаться, пока Джей крепко спал рядом.

Мне нужно было отыскать хоть что-то, что вернуло бы мне почву под ногами. Что-то, что поможет мне выкинуть это из головы. Поэтому, одной рукой наливая виски, другой я принялась за исследование. Я пошла проверенным путем: решила попытаться посмотреть, как другие женщины справляются с этим. Я заполнила свой дневник цитатами писателей, художников, лидеров. Я смотрела интервью с авторами, получившими Пулитцеровскую премию, и нобелевскими лауреатами. Я читала «Парижское обозрение»[10] и «Нью-Йоркер»[11], прочесывая статьи в поисках советов, вдохновения, ответа на то, как женщинам удавалось удерживаться на плаву в море неизвестности. Как им удавалось сохранять самообладание перед лицом всего, что ждало их впереди.

Я выяснила, что советы по написанию книги ничем не отличались от простых жизненных советов. К написанию нужно было подходить точно так же, как я подходила к своей жизни.

Консенсус был очевиден: живите настоящим. Будьте здесь и сейчас. Не забегайте вперед, не беспокойтесь о середине или конце, просто оставайтесь на той странице, на которой вы находитесь. Из всех писателей, из сотен цитат Сильвии Плат, Патти Смит и Агаты Кристи, Джейн Смайли, автор четырнадцати романов и лауреат Пулитцеровской премии за художественную литературу, объяснила это наиболее ясно: «Писательство, – сказала она, – это одно слово за другим. Это не целая куча вещей, происходящих одновременно. Вам могут представляться совершенно разные картины, но когда вы смотрите на страницу, это лишь пара слов, а затем еще пара слов и, если повезет, то целое предложение или абзац».

Все так просто и при этом так глубоко. Так очевидно и при этом упущено из виду. Одно слово за другим. Одно предложение. Одна книга. И все это было отражением сути бытия. Одна минута. Один день. Одна жизнь. Как составлялись из слов книги, так и жизнь проживалась мгновениями. Слово, на которое я обращала внимание, приводило к предложению. Момент, в котором я жила сейчас, перерастал в мое будущее.

Вернувшись к писательству, я заметила, что, когда я сосредотачивалась на словах, страхи по поводу остальной части книги рассеялись. То же самое происходило, когда я сосредотачивалась на каком-либо моменте.