Лорен Кейт – Падшие (страница 34)

Она не смогла произнести ни слова в ответ.

– Я сказала им, что ты ни в чем не виновата, – вмешалась мисс София, оборачиваясь к полицейским. – Проклятое совпадение.

Разумеется, они знали о Треворе и теперь сочтут это… примечательным в свете гибели Тодда. Люс достаточно общалась с их коллегами, чтобы не сомневаться, что после разговора с ней они останутся разочарованными и раздраженными.

Тощий коп щеголял пышными бакенбардами, уже начинающими седеть. Открытая папка с ее личным делом, казалось, полностью поглотила его внимание, поскольку он ни разу не взглянул на нее саму.

– Мисс Прайс, – произнес он с тягучим южным выговором, – почему вы с мистером Хаммондом оказались одни в библиотеке в столь поздний час, когда все остальные учащиеся присутствовали на вечеринке?

Люс оглянулась на родителей. Мама кусала губы, оставив их почти без помады. Лицо отца было белым, словно простыня.

– Я была не с Тоддом, – ответила девочка, не понимая, к чему клонит полицейский. – Мы пришли туда с Пенн, моей подругой. И там была мисс София. Тодд что-то читал в одиночестве, а когда начался пожар, я потеряла из виду Пенн, и он оказался единственным, кого мне удалось найти.

– Единственный, кого вам удалось найти… ради чего?

– Погодите минутку, – прервал полицейского мистер Шульц, выйдя на шаг вперед. – Если позволите напомнить, это был несчастный случай. Вы не допрашиваете подозреваемую.

– Нет, я хочу ответить, – перебила его Люс.

В крохотной палате собралось столько людей, что она уже не знала, куда смотреть, и уставилась на копа.

– Что вы имели в виду?

Он покрепче сжал папку.

– Вы раздражительный человек, мисс Прайс? Вы назвали бы себя нелюдимой?

– Довольно, – вмешался отец.

– Люсинда – весьма разумная девочка, – добавила мисс София. – И не была настроена против Тодда Хаммонда. Все произошедшее было несчастным случаем, не более.

Полицейский покосился в сторону открытой двери, как если бы надеялся, что мисс София сама переместится за нее.

– Да, мисс. Но в ситуации с исправительной школой верить на слово – не самый разумный…

– Я расскажу все, что знаю, – твердо заявила Люс, сжимая простыню. – Мне нечего скрывать.

Она, как могла, рассказала им о случившемся, говоря медленно и четко, чтобы у родителей не возникло новых вопросов, а полицейские успевали вести записи. Девочка не позволила себе поддаться эмоциям, чего, похоже, ожидали от нее все слушатели. И – без упоминаний о появлении теней – история прозвучала вполне осмысленно.

Они побежали к задней двери. Нашли выход в конце длинного коридора. Там обнаружилась лестница с крутыми ступеньками, а они с Тоддом так разогнались, что не успели остановиться и оступились. Она потеряла его из виду и ударилась головой так сильно, что пришла в себя уже здесь, двенадцать часов спустя. Вот и все, что она помнит.

Она не оставила им повода придраться. С подлинными воспоминаниями о той ночи ей придется справляться самой – и в одиночку.

Когда рассказ подошел к концу, мистер Шульц слегка склонил голову, глядя на полицейских, – словно спрашивал, удовлетворены ли они, а мисс София широко улыбнулась девочке, как если бы они вместе преуспели в чем-то невыполнимом. Мама Люс испустила долгий вздох.

– Мы разберемся с этим в участке, – сообщил тощий полицейский, закрывая папку с делом Люс с таким смирением, словно ждал благодарности за услуги.

Затем все четверо покинули палату, и девочка осталась наедине с родителями.

Она посмотрела на них, всем своим видом прося: «Заберите меня домой». Мамина нижняя губа задрожала, но папа лишь сглотнул.

– Рэнди вечером отвезет тебя обратно в Меч и Крест, – сообщил он. – Не смотри так удивленно, солнышко. Доктор сказал, что ты в порядке.

– Более чем в порядке, – добавила мама, хотя голос ее прозвучал неуверенно.

Папа потрепал ее по руке.

– Увидимся в субботу. Осталось всего несколько дней.

Суббота. Она зажмурилась. Родительский день. Она предвкушала его с того самого мгновения, как прибыла в Меч и Крест, но теперь все омрачила гибель Тодда. Казалось, родители едва ли не тяготятся ее обществом. Им дорого далось столкновение с суровой действительностью, где их дочь угодила в исправительную школу. Они были такими нормальными. Она искренне не могла их винить.

– А теперь отдохни немного, Люс, – сказал папа, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в лоб. – Тебе выпала долгая нелегкая ночь.

– Но…

Она действительно вымоталась. Девочка лишь на мгновение опустила веки, а когда вновь открыла глаза, родители уже махали ей на прощание от дверей.

Люс вытащила из вазы пухлый белый пион и медленно поднесла к лицу, любуясь глубокими листьями, хрупкими лепестками и еще влажными каплями нектара в сердцевине. Вдохнула мягкий, пряный аромат.

Она попыталась представить, как они выглядели бы в ладонях Дэниела. Задумалась, где он их взял и о чем при этом думал.

Такой странный выбор цветов. Дикие пионы не растут на болотистых землях Джорджии. Они не приживались даже в садике ее отца в Тандерболте. Более того, Люс никогда прежде не видела таких пионов. Цветки размером достигали сложенных чашечкой ладоней, а запах напоминал о чем-то неуловимом.

«Прости», – сказал Дэниел.

Вот только Люс никак не могла понять за что.

В прах

В туманном сумраке над кладбищем кружил стервятник. Минуло два дня со смерти Тодда, и все это время Люс не могла ни есть, ни спать. В черном платье без рукавов она стояла в ложбине, где вся школа Меча и Креста собралась, чтобы почтить память мальчика. Как если бы одной формальной церемонии в час длиной было достаточно. Особенно если учесть, что единственную часовню на территории школы превратили в плавательный бассейн и весь обряд пришлось проводить на мрачном и топком кладбище.

С самого происшествия в школе поддерживался режим строгой изоляции, а преподавательский состав являл собой воплощение молчаливости. Последние два дня Люс провела, избегая пристальных взглядов других учеников. Те, кого она знала не слишком хорошо, казалось, косились на нее с опаской. Другие, вроде Роланда и Молли, бесстыдно изучали ее, как если бы в том, что она выжила, крылось нечто занимательное. На занятиях она терпела пытливые взгляды, как могла, и радовалась по вечерам, когда Пенн заглядывала к ней с кружкой имбирного чая или Арриана просовывала под дверь очередное послание.

Девочка отчаянно жаждала чего-нибудь, что могло бы отвлечь ее от этого неловкого ожидания из разряда «когда же упадет второй ботинок». Она не сомневалась: произойдет что-то еще. Повторный визит либо полиции, либо теней – а может, и тех и других.

Утром по громкой связи объявили, что вечернее мероприятие отменено в память о гибели Тодда и их отпустят с занятий на час раньше, чтобы учащиеся успели переодеться и к трем часам явиться на кладбище. Будто бы вся школа не носила ежедневный траур.

Люс еще не видела, чтобы столько людей в школе собиралось вместе. Рэнди возвышалась посреди толпы в плиссированной серой юбке до щиколоток и тяжелых черных ботинках на резиновой подошве. Мисс София с затуманенным слезами взором и прижимающий к глазам носовой платок мистер Коул в траурных одеждах встали позади нее. Мисс Тросе и тренер Дианте присоединились к группке преподавателей, которых Люс прежде не встречала.

Учащихся рассадили в алфавитном порядке. Впереди девочка разглядела Джоэла Бранда, сморкающегося в грязный платок паренька, который выиграл заплыв на прошлой неделе. Люс безнадежно затерялась среди буквы «П», но видела Дэниела, к ее неудовольствию определенного в «Г» рядом с Гэбби, в двух рядах впереди. На нем был безукоризненный черный блейзеp в тонкую полоску, но сам Дэниел смотрелся подавленным значительно сильнее, чем его соседи. Даже со спины он ухитрялся выглядеть сокрушительно хмурым.

Люс подумала о белых пионах, которые он принес. Рэнди не позволила ей взять с собой вазу, когда она выписалась из больницы, так что девочка отнесла букет в комнату и проявила изобретательность, маникюрными ножницами отрезав верх у пластиковой бутылки.

Цветы благоухали и утешали ее, но переданное ими послание оставалось неясным. Обычно, когда мальчик дарит цветы, тебе не приходится сомневаться в его чувствах. Но в случае Дэниела такого рода допущения ни к чему хорошему не приводили. Куда безопаснее предположить, что он принес их, потому что так положено поступать, когда навещаешь больного.

И все же – он подарил ей цветы! Если она сейчас посмотрит на общежитие, то сумеет их различить сквозь металлические прутья на третьем окне слева.

– В поте лица твоего будешь есть хлеб, – нараспев говорил наемный священник, стоящий перед толпой, – доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты и в прах возвратишься.

Это был тощий мужчина лет семидесяти в просторном черном одеянии. У его поношенных спортивных туфель истерлись отверстия для шнурков, а лицо казалось одутловатым и обветренным. Он говорил в микрофон, подсоединенный к магнитофону, выпущенному еще годах в восьмидесятых. Звук на выходе искажался, трещал помехами и едва долетал до задних рядов.

Все в этой службе было неподобающим и совершенно неправильным.

О каком почтении памяти Тодда могла идти речь? Панихида больше походила на попытку убедить учащихся в несправедливости жизни. Отсутствие тела Тодда многое говорило об отношении школы – точнее, полнейшем его отсутствии – к покойному мальчику. Никто его не знал и никогда не узнал бы. Было что-то фальшивое в том, чтобы находиться сейчас здесь, в толпе, и это лишь усугублялось немногочисленными плачущими людьми. От этого Тодд казался Люс еще более чужим, чем на самом деле.