Лорен Бьюкес – Земля матерей (страница 52)
– Все зависит. А тебе?
– Нет.
– Фонтэн сказала, это человек. – Она у нее на крючке.
– Верно. Очень необыкновенный человек…
36. Коул: Излияния
Каждый вечер. Каждый божий вечер, твою мать, Коул приходится раскрывать свою душу и исповедоваться сестре Надежде в присутствии электронного слухача. Это та цена, которую она заплатила за присоединение к Церкви, за возможность спрятаться вместе с Милой у всех на виду, но ей кажется, будто ее нервы трут наждачной бумагой. Многослойное нагромождение лжи, приправленной необходимым минимумом правды, и отчаянная мольба о том, чтобы не подвергли перекрестному допросу Милу, для проверки ее рассказа.
Многие-многие часы бесконечных разговоров, словно ей мало последних месяцев и лет, словно это помогает. Скорбь – это чудодейственный самонаполняющийся бездонный сосуд. Человек вываливает свои внутренности, выжимает себя до последней капли, но обнаруживает, что боль снова заполняет его до самого верха. Иногда Коул хочется уйти в глухую молчанку. Однако в Церкви так не принято. И если это поможет им с Милой добраться туда, куда им нужно…
Коул[72]? То есть она должна поджигать все вокруг? Однако она понимает, что призрак имеет в виду имя, данное ей в Церкви. Долбаное Терпение.
Посему это продолжается снова, теперь в кабинете с видом на горы Нью-Мексико, в сизых сумерках мерцают россыпи огоньков. Внутренности ее сжались в тугой кулак, спина ноет. Прокладка уже промокла насквозь.
– Добро пожаловать, сестра Терпение. Да пребудет с тобой милость Господа! – Надежда ставит на стол между ними цифровой диктофон.
– И с вами тоже, сестра Надежда, – эхом повторяет Коул слова. Она отлично запоминает текст, со школьного спектакля в шестом классе, где она играла богомола с неуклюжими картонными клешнями в амбициозной африканской версии «Золушки».
– Всем приходится пройти через это. Очень нелегко взглянуть на себя со стороны, увидеть, кто ты такая. Процесс становления тяжелый. Многие сестры отсеиваются еще до того, как дело доходит до Умерщвления. Это не для хнычущих неженок – принимать на себя вселенскую скорбь. Но я вижу тебя. Господь знает, что в твоем сердце. Я знаю, что ты мужественная.
– Я не чувствую себя мужественной, – признается Коул. Колышки правды, но она ставит свою большую палатку в поле, усеянном острыми бритвами, которые могут зацепить нить и разорвать тент до самого верха, если она не будет осторожна.
– Но ты мужественная. Проделать такой путь, перенести все то, что выпало на твою долю.
– Едва ли это можно считать чем-то особенным.
– У бога нет рулетки, чтобы нас измерять. Все мы страдаем. И любые страдания идут в зачет.
– Это не спортивные соревнования.
– Совершенно верно. Очень хорошо, сестра Терпение! Мне это нравится! Я обязательно использую это сравнение, с твоего позволения, разумеется.
– Не стесняйтесь, берите по полной. Все это ваше. Значит, сегодня мы продолжим разговор о похоти?
– Мы можем к этому вернуться. Но я хотела поговорить о тех моментах в твоей жизни, когда, как тебе кажется, ты могла бы поступить лучше, чтобы ты смогла себя простить.
– Ого! Даже не знаю, с чего начать.
– Вот для чего я здесь.
– Я никогда не была религиозной. Я хочу сказать, я ходила в церковную школу в… там, где жила. – Коул спохватывается раньше, чем успевает сказать «в Йоханнесбурге». – Но только это было несерьезно. Что-то вроде уроков геологии, только вместо скальных и осадочных пород были притчи, нечто такое, что нужно перетерпеть, хотя и знаешь, что в жизни с этим никогда больше не столкнешься.
– Все мы приходим к богу каждый в свое время.
– Так что особого опыта у меня нет, но это больше напоминает психотерапию, чем религию.
– Вам много приходилось заниматься с психотерапевтом?
– Да нет. Мы с моим мужем…
– Ивеном, – подсказывает Надежда, сверившись со своими записями.
«Вот видишь, призрак? Видишь, как она жульничает с их именами?»
– Да. Мы пару раз ходили на приемы после рождения Милы. Я не представляла себе, как тяжело придется с новорожденным. Конечно, об этом рассказывают, но все равно ты оказываешься не готова к действительности. Недаром лишение сна используют как пытку. Нас это сломало на какое-то время. Было так тяжело. У вас есть дети?
– Сейчас речь не обо мне. И ты не должна сравнивать. Никакой рулетки, помнишь? Растить детей тяжело. И тебе было непросто.
– Точно. – Чрево Коул жалуется, и она вжимает пальцы в живот. Можно ли молитвой унять боль от месячных?
– Итак, давай поговорим о твоих чувствах к своей дочери, о том, как ты могла бы быть более хорошей матерью и женой.
– Я пришла сюда… – подсказывает Надежда.
– Да, извините. Я пришла сюда с открытым сердцем, чтобы признать все свои прошлые ошибки, чтобы сопоставить свои прегрешения, взять на себя ответственность за свои проступки и постараться стать лучше.
– Потому что мы должны сначала простить себя самих…
– Потому что мы должны сначала простить себя самих, прежде чем искать божьего прощения. Он живет в нас. Мы – его царство, и его сила и слава обитают в нас, ныне и навеки.
– Аминь.
– Аминь, – повторяет Коул. Она чувствует, как это легко, как просто – полностью отдаться на чье-то попечение, принять чужие правила. Не нужно думать, не нужно принимать решения, не нужно вообще ничего делать. Достаточно только следить за тем, чтобы ложь была гладкой. До тех пор, пока они не доберутся до Майами.
– Вчера вечером мы говорили о похоти. – Глаза Надежды разгораются ярким жадным пламенем. Все любят подглядывать за чужой жизнью. Вчера Коул поспешно вывалила всю грязь, простую: когда впервые начала мастурбировать, первый парень, с которым она спала. Теперь все это кажется болезненно невинным.
Ей было девять лет, родители делали ремонт в ее спальне, поэтому она устроилась в соседней комнате с книгой, тайком взятой с верхней полки книжного шкафа в отцовском кабинете: «Радости секса». До сих пор книга неизменно вызывала у нее отвращение или смешила своими иллюстрациями: парочка-хиппи, он с густой бородой, у нее волосы под мышками, и все позы, в которые они скручивались. В тот раз она уселась на подлокотник зеленого плюшевого дивана и что есть силы прижалась к нему, чувствуя жар, огонь и головокружение, помогая себе тыльной стороной руки.
Потом ей было пятнадцать лет, а Джеймсу – девятнадцать, и она произносила вслух его имя, томно, с придыханием, на качелях под шелковицей в глубине сада, для которых явно была слишком взрослой, а веревки неуверенно скрипели, но также создавали сладостное давление между ног. В самый первый раз даже от одного пальца внутри ей было больно.
Затем были заранее обреченные романы на одну ночь, парни, с которыми она спала только ради того, чтобы записать на свой счет очередную победу. Разговорами о сексе Коул могла бы заполнить сотню Откровений. Если сестра Надежда хочет этого, она с радостью сыграет свою роль.
Надежда берет ее руки в свои.
– Это совершенно естественно, то, что ты чувствуешь.
Сексуальное возбуждение? Коул не говорит это вслух, поскольку сейчас за штурвалом та ее частица, которая полностью сосредоточена на том, чтобы остаться в живых.
– Чувство вины. Давай больше не будем говорить о сексе. Давай поговорим о твоих отношениях со своим мужем. Ты всегда любила и слушалась его?
«Постель идет в счет?» Руки привязаны к изголовью кровати, легкий садо-мазохизм. Выдохнутое с радостью: «Слушаю и повинуюсь!»
Это открывает дверь к воспоминаниям. К тем временам, когда Девон еще не заболел по-настоящему, когда он мог ходить, мог вставать с кровати. Они курили крошечный «косячок» полученной по карточкам марихуаны в том доме в Окленде, пока Майлс крепко спал наверху, в кровати, которую они делили на троих. (Коул взяла на себя роль «средней ложки», ложилась между мужем и сыном, чтобы мальчик не чувствовал острые углы отцовских бедер, его костлявые ноги – жалкий остов того, что было раньше.) Крошечный – потому что нужно было беречь «травку» для того, когда… Для неизбежного. Для того, когда заболеет Майлс.
Девон издевался над ней за ее пристрастие к «Книге мертвых», вспоминает Коул; под этим собирательным названием подразумевались кладбища в средствах массовой информации, фамилии текли непрерывным потоком, подобно тому как текли курсы акций до обвала финансовых рынков. Поток этот был бесконечным, следить за ним не было никакой возможности, однако именно поэтому он и обнадеживал: они были не одни.
– Кто умер сегодня? Есть какие-нибудь знаменитости?
– Джейк Джилленхол[73]. Президент Буркина-Фасо, тайваньский кинорежиссер, мальчик, с которым я ходила вместе в детский сад, Бенджамин Банни.
– Его правда звали Бенджамин Банни[74]?
– Нет, это было его прозвище. На самом деле его звали Бен Лудтц. – Она печально вздохнула. – Когда-то я собиралась выйти за него замуж.
– Вместо этого тебе достался я. Извини.
– По крайней мере, ты еще жив. – Она уткнулась головой ему под руку, как когда-то делала их кошка Мьюэлла.
– Пока что. Я с ним когда-нибудь встречался, с твоей первой любовью?
– Нет, и, если честно, я даже не знаю, что это он. Какой-то Бен Лудтц умер сегодня среди многих и многих.