Лорд Дансени – Время и боги. Дочь короля Эльфландии (страница 77)

Град небывалый

А тот, кому суждено было единственным из всех людей явиться в Град Небывалый, с превеликим удовольствием осматривался, труся по агатовой улице верхом на гиппогрифе, сложившем крылья, и видел по обе стороны от себя бессчетные чудеса, какие даже в Китае неведомы. Но вот, приблизившись к самому дальнему крепостному валу, поблизости от которого не обнаружилось ни единого прохожего, поглядел он в том направлении, куда не выходило ни одно бледно-розовое оконце, и внезапно узрел вдалеке град еще более великий – пред ним даже горы казались ничтожными. И был ли тот город возведен на фундаменте сумерек или воздвигся на побережьях какого-то иного мира, наш герой не ведал. И попытался он добраться до того города, превосходящего даже Град Небывалый, но при виде сего необъятного прибежища неведомых исполинов перепуганный гиппогриф шарахнулся прочь, и ни магический недоуздок, ни что угодно другое не смогло направить грозного зверя туда. Наконец от пустынных окраин Града Небывалого всадник неспешно повернул к земле. Теперь он понял, почему все окна смотрят в ту сторону, – обитатели сумерек глядели на мир, да только не на тот, что превосходил величием их собственный. И вот с последней ступени лестницы, уводящей к земле, мимо Преисподних Бездн и отвесно вниз по мерцающему склону Толденарбы, вниз от померкших красот златовенчанного Града Небывалого и прочь от вековечных сумерек стремительно спикировал герой на своем крылатом чудовище; ветер, что в ту пору спал, при их приближении встрепенулся, словно пес, взвыл и промчался дальше. Внизу, в Мире, занималось утро; ночь удалялась прочь, волоча за собою плащ, и на пути ее все клубились и клубились белые туманы; серый земной шар блестел и переливался; в окнах, несмотря на ранний час, мерцали огоньки, от жилищ в сырые, тусклые поля брели коровы; в этот самый час лапы гиппогрифа снова коснулись земли. А едва всадник спешился и снял магический недоуздок, гиппогриф взлетел и, чуть накренясь, с шумом унесся куда-то в воздушные пределы, где танцует его народ.

А тот, кто восходил на мерцающую Толденарбу и единственным из всех людей побывал в Граде Небывалом, прославил свое имя среди народов, но и ему, и обитателям того сумеречного города хорошо ведомы две истины, о которых никто более не догадывается: жители знают, что есть еще один город, прекраснее, чем их собственный, а герой – что цель его не достигнута.

Коронация мистера Томаса Шепа

В обязанности мистера Томаса Шепа входило убеждать покупателей, что товар подлинный и притом превосходного качества, а цена, безусловно, учитывает их невысказанные пожелания. Для этого мистер Шеп каждое утро спозаранку садился в поезд и подъезжал на несколько миль ближе к Сити из предместья. Вот как распоряжался он своей жизнью.

Но с того самого момента, как мистер Шеп впервые осознал (не как сведения, почерпнутые из книг, но как истины, постигаемые интуитивно) всю отвратительность своего занятия, и дома на окраине, куда он возвращался на ночь (его вида, и типа, и претензий), и даже собственной повседневной одежды, – с этого самого момента он отозвал от повседневности свои грезы, фантазии, амбиции – собственно, все, кроме того материального мистера Шепа, который носил сюртук, покупал билеты, учитывал денежный оборот и, в свою очередь, учитывался статистикой. Та часть души мистера Шепа, что принадлежала жрецу и поэту, никогда не ездила ранним поездом в Сити.

Поначалу он предавался игре воображения и в грезах своих проводил день за днем в полях и у рек, и нежился под солнцем в южных краях, там, где оно сияет над миром особенно ярко. Затем он напридумывал себе там бабочек; а после того – задрапированных в шелка людей и храмы, возведенные ими в честь богов.

Со стороны заметно было, что мистер Шеп молчалив, а порою даже и рассеян, но на его обращении с покупателями это не сказывалось – с ними мистер Шеп вел себя столь же обходительно, как и прежде. Так он грезил целый год, и, по мере того как он грезил, фантазия его набирала силу. Он все еще почитывал в поезде газеты за полпенса, все еще обсуждал преходящую тему минувшего дня, все еще голосовал на выборах – хотя некая часть Шепа там уже не участвовала, он уже не вкладывал во все это душу.

Год прошел приятно, воображение до сих пор было для мистера Шепа внове и зачастую обнаруживало много всего прекрасного там, куда устремлялось, на юго-востоке, у границы сумерек. Мистер Шеп, с его практичным, логическим складом ума, частенько говаривал: «Зачем мне платить два пенса в Электрическом кинотеатре[26], если я и без него способен увидеть все, что угодно?» Все его поступки были в первую очередь абсолютно логичны; знакомые всегда отзывались о Шепе как о «здравом, трезво мыслящем, рассудительном человеке».

В тот самый значимый день своей жизни мистер Шеп, как обычно, поехал в город ранним поездом, чтобы продавать покупателям внушающие доверие товары, в то время как душа Шепа странствовала в фантастических землях. А пока он шагал от станции, вполне проснувшийся, пусть и погруженный в грезы, его внезапно осенило: а ведь настоящий Шеп – не тот, кто идет на работу в черной безобразной одежде, но тот, кто бродит по опушке джунглей близ бастионов древнего восточного города, что отвесно воздвиглись над песками, – бастионов, на которые одной вечной волной накатывает пустыня. Мистер Шеп привык думать, что город называется Ларкар. «В конце концов, фантазия так же реальна, как и тело», – с несокрушимой логикой утверждал он. А ведь это опасная теория.

Мистер Шеп осознавал всю ценность и важность методичности для той, другой жизни, которую он вел, – в точности как и в Бизнесе. Он не позволял фантазии улетать слишком далеко, пока она досконально не изучит ближних окрестностей. В частности, мистер Шеп избегал джунглей – он не боялся повстречаться там с тигром (в конце концов, они же ненастоящие), но вдруг там таятся существа еще более странные! Он медленно возводил Ларкар: бастион за бастионом, и башни для лучников, и медные врата, и все такое прочее. А затем однажды он заключил – и совершенно справедливо! – что облаченные в шелка люди на улицах, их верблюды, их товары из Инкустана и сам город – все это порождение его воли; и мистер Шеп объявил себя царем. С тех пор он улыбался, когда прохожие на улицах не снимали пред ним шляпу, пока шествовал он от станции на работу; но он был достаточно практичен, чтобы понимать: лучше не заговаривать об этом с теми, кто знает его только как мистера Шепа.

И вот, воцарившись над городом Ларкар и всей пустыней, что простиралась на восток и на север, он отправил фантазию в пределы более дальние. Взяв с собою полки стражи верхом на верблюдах, он выехал из Ларкара под перезвон крохотных серебряных колокольчиков на верблюжьих шеях – и добрался до иных, далеких городов на желтых песках: высоко вознеслись под солнцем их ясно-белые стены и башни. И вступал он в ворота вместе со своими тремя облаченными в шелка полками: бирюзовый полк стражи верхом на верблюдах ехал по правую его руку, а зеленый полк по левую, а лиловый – впереди. Прошествовав по улицам очередного города, понаблюдав за обычаями его жителей, полюбовавшись, как солнечный свет играет на башнях, мистер Шеп провозглашал себя царем и в воображении своем устремлялся дальше. Так ехал он от одного города до другого, от страны к стране. И хотя мистер Шеп был весьма дальновиден, сдается мне, не учел он стремления к мировому господству, что зачастую подчиняет себе царей; вот так случилось, что, когда первые несколько городов распахнули свои сверкающие врата и увидел он, как жители повергаются ниц пред его верблюдом, как копейщики на бессчетных балконах приветствуют его ликующими возгласами, как выходят жрецы, дабы воздать ему почести, он – тот, кто в привычном мире не обладал и малой толикой власти, – сделался неблагоразумно ненасытен. Он дал волю фантазии – пусть себе мчится во всю прыть! – и отказался от методичности; едва воцарялся он в какой-либо земле, как уже стремился расширить ее границы; так углублялся он все дальше и дальше в незнаемые, нехоженые пределы. Мистер Шеп настолько сосредоточился на этом стремительном продвижении через страны, не вписанные в анналы истории, и через города с бастионами настолько фантастическими, что хотя обитали в них люди из плоти и крови, однако ж враг, коего страшились они, был и не то, и не это; с таким изумлением взирал мистер Шеп на врата и башни, неведомые даже искусству, и на скрытный народ, заполонивший извилистые, запутанные улочки, чтобы признать в нем сюзерена, – что все это начало сказываться на его способностях к Бизнесу. Он понимал не хуже любого другого, что его фантазия не сможет править этими прекрасными землями, если тот, другой Шеп, при всей своей незначительности, не накормлен досыта и не имеет крыши над головой, а крыша над головой и еда – это деньги, а деньги – это Бизнес. Он допустил ошибку, словно азартный игрок, продумывающий сложные комбинации, но не учитывающий алчность человеческую. Однажды его фантазия, устремившись в путь поутру, достигла города, прекрасного, как рассвет: в его переливчатой стене сияли золотые врата, да такие громадные, что сквозь решетку текла река и, когда распахивались створки, влекла внутрь исполинские парусные галеоны. Оттуда, танцуя, вышли музыканты и заиграли мелодию, что разнеслась по всем стенам; тем утром мистер Шеп – Шеп, физически находившийся в Лондоне, – позабыл про поезд, идущий в центр.