Лорд Дансени – Тень служанки (страница 34)
Спустя какое-то время Рамон-Алонсо очнулся от этих мыслей и вспомнил про свой обет и про свое обещание служанке. Он вернулся к ларцу; но не стал придавливать к полу тень с разлетающимися кудрями, и она легко парила в воздухе, пока юноша доставал из ларца все новые тени. Солнце еще не показалось над верхушками деревьев, но проблескивало между стволами, когда Рамон-Алонсо достал последнюю тень. Были там тени двух дородных старух, была милая кудрявая тень; все остальные оказались мужскими. А вот тени, которая могла бы принадлежать старой поломойке, в ларце не обнаружилось.
Прежде чем снова запереть тени в ларце, юноша удостоверился, что сможет освободить их снова. Он захлопнул ларец, навесил замок и произнес заклинание; и замок снова открылся. Он проделал это дважды или трижды. А затем снова стал брать тени двумя пальцами, большим и указательным, и одну за одной убирать внутрь. В последнюю очередь он подошел к той стройной и грациозной кудрявой тени, которая свободно порхала по кабинету: тень пустилась от него бежать, а он за ней, и быстро поймал ее, ведь бегала она не быстрее, чем в те времена, когда спешила по пятам за юной девушкой, гуляющей по весенним полям. Эту тень Рамон-Алонсо тоже убрал обратно в ларец, хотя и не сдержал слез. Оставил он при себе только свою собственную. Затем он закрыл замок и поспешил прочь из кабинета – ему еще предстояло много чего сделать. Сперва нужно было повидать служанку и сказать ей, что свершить рыцарский подвиг ему не удалось, но он готов защищать ее своей шпагой везде, куда бы она ни решила пойти, если только согласится бежать из зловещего лесного дома; долг обязывал его к тому теперь, когда он не мог больше надеяться отыскать ее тень, которую обещал вызволить. А потом следовало вернуться в кабинет, где хранится заветный ларец, до прихода его хозяина, и ждать там в самом темном углу, чтобы Магистр Магии ни в коем случае не заметил, что юноша добыл-таки из ларца свою тень. И тогда он непременно покинет Магистра, но на таких условиях, чтобы иметь возможность вернуться под его кров одним счастливым днем, когда отыщет девушку, потерявшую кудрявую тень. Эту тень он всенепременно вызволит и отдаст ей, и вернет девушке ее законное место в материальном мире, и женится на ней, и навсегда отринет магию. Рамон-Алонсо пообещал служить старухе своим клинком, а между тем уже задумал новый подвиг, даже не успев еще сбежать из чародейского дома. Но если маг заметит его тень до того, как юноша уйдет, или заглянет в ларец и обнаружит недостачу, то опрометчивым его планам и золотым надеждам вряд ли суждено сбыться. Дерзкий ученик всенепременно погибнет от красноватой вспышки молнии или под каким-нибудь страшным заклятием, и Магистр заберет свою плату.
Рамон-Алонсо кинулся к служанке. С каждым его шагом утреннее солнце поднималось все выше и приближалcя тот час, когда юноше предстояло встретиться с магом. Запыхавшись, он вбежал в укромный закуток, где жила поломойка в окружении своих ведер.
– Анемона, – воскликнул он, – я открыл ларец! – (У старухи разом перехватило дыхание.) – Но ее там нет.
– Что за ларец? Неужто ларец с тенями? – прошептала служанка.
– Он самый, – кивнул юноша. – Смотри, я отыскал свою тень! Но вот твоей тени там не было.
Она опустила взгляд – и при виде спасенной тени лицо служанки просияло такой радостью, что преобразилось до неузнаваемости. Рамон-Алонсо рассказал ей, как избавился от фальшивой тени и как нашел настоящую. Рассказал о других тенях, которые обнаружил в ларце, описал две дебелые старушечьи тени, которые никак не могли принадлежать Анемоне, и не без смущения описал стройную юную тень – поначалу в двух-трех словах. Но старуха, притом что сама она все больше помалкивала, каким-то непостижимым образом заставила его разговориться, и вскоре стало ясно, что юноша без памяти влюбился в тень с разлетевшимися кудрями и чуть приоткрытыми губками.
– Но твоей тени там не было, – промолвил он, – и теперь мне ее уже не найти; но, если ты согласна немедленно бежать из этого дома, моя шпага станет тебе защитой вместо твоей тени, куда бы ты ни направилась.
Старуха сгребла в кучу немного соломы.
– Сядь, – велела она.
Глава XXV
Тень освобождена
– Давным-давно, – повела рассказ служанка, – много воды с тех пор утекло! – я жила в доме своего отца в Арагоне. В те солнечные дни не было у меня иных дел, кроме как приглядывать за отцовским садом да распевать песни; вот разве что зимой я иногда хаживала с ведрами на реку за водой для матушки, если колодец в нашем саду покрывался льдом. Сдается мне, в тогдашние времена летом солнце светило ярче, нежели сейчас, а внезапная весна щедрее одаривала радостью; я помню пышную роскошь лесов по осени, о да, и великолепие зимних вечеров, какого я, увы мне, вот уже много лет как не видела. А поскольку никаких иных дел у меня не было, я подрастала себе, покуда дивные месяцы года сменяли друг друга, и дышала красотой, и любовалась ею, и не собственными своими заслугами, но лишь Господними щедротами за столько праздных и мешкотных лет выросла я красавицей. Да-да, молодой человек, – (по-видимому, Рамон-Алонсо изменился в лице), – даже поломойки были когда-то хороши собой.
Я не знала любви, потому что среди тех, которые порою наведывались с гитарами поиграть в сумерках подле нашего сада, никто так и не сумел затмить великолепием мои грезы, а грезила я об Арагоне.
Но вот, когда мне было семнадцать, однажды ввечеру явился в нашу деревню одинокий путник – чуднее свет не видывал! – а пришел он из лесу, спустившись по склону. Помню как наяву его алый плащ, и затейливую шляпу, и весьма почтенный вид. Дело было летом, на исходе дня, когда запорхали нетопыри. На границе нашего сада он остановился – я все видела из окна – и вытащил из-под плаща флейту, а не то свирель, и сыграл одну-единственную ноту. На странный звук выбежал мой отец, увидел незнакомца и снял перед ним шляпу, ибо тот умел произвести впечатление, и спросил, в чем его нужда. И заявил Магистр – да-да, кто ж это и был, как не он! – заявил лукавый чародей, что ему нужна поломойка, работящая девица, которая станет прибираться в его лесном доме. Отцу бы сказать, что под его кровом подходящей девушки нет. Но тот вступил с гостем в беседу, и вышла моя мать, и они долго толковали о чем-то втроем. Не знаю, как чародею удалось убедить моих родителей, но произвести впечатление он мог, что правда, то правда. Мало кто умел себя подать так, как он. Родители мои были небогаты и подыскивали для меня работу, а он раздавал золото горстями, не считая; и все равно не понимаю, как он их уговорил.
Матушка позвала меня и велела мне пойти с сеньором: я-де буду вести хозяйство в его роскошном доме под сенью леса, а он заплатит мне столько, сколько мне и не снилось, и вскоре я вернусь в Арагону с богатым приданым. О да, он заплатил мне столько, сколько мне и не снилось; но назад я так и не вернулась, я больше не вернулась домой. Однажды я попыталась, да только меня уж не пустили.
Чародей не желал ждать: мне приказали сейчас же собираться в дорогу. Я поступила как велено, и попрощалась с родителями, и ушла за незнакомцем в вечерние сумерки. Выйдя из сада, я обернулась и увидела, что мать с тревогой смотрит мне вслед, но она не позвала меня назад. И я печально побрела за странным чужаком, думая об Арагоне, – как же тяжко было у меня на сердце! И тогда, даже не оглянувшись на меня, он вытащил из-под плаща дудочку и сыграл на ней еще одну ноту, и весь мир словно бы преобразился до неузнаваемости, и вечер стал средоточием дивных чар, и я позабыла Арагону. Я шла за незнакомцем, завороженная чудесами, как будто бы вызванными одной-единственной нотой из самых дальних пределов волшебного мира. Казалось, за гребнями холмов и по другую сторону густых кустов притаились создания Эльфландии и порождения фантазии – послушать, что за мелодию маг сыграет. Но он больше не играл. Так он привел меня в лесной дом.
Эх, в ту пору глаза мои были не то что сейчас, не как две тусклые дождевые лужицы; они сверкали огнем, они были того же оттенка, что озера под солнцем в летний день. У меня были мелкие белые зубки – да-да, у меня! И веселые золотые кудряшки – не то что эти лохмы, Господь мне свидетель! Ой, до чего ж я любила свои кудри! И фигура у меня была стройнее, прямая и гибкая как тростинка! А лицо… Эх, молодой человек, уж всяко не эти глубокие морщины да складки!
Рамон-Алонсо неуютно заерзал. Кто поверит в красоту, которую нельзя увидеть своими глазами? Иссохшая немощь заслуживает жалости, и юноша от всей души пожалел старуху. Но красота требует любви. А разве может он полюбить легенду о красоте, пустые россказни старухи? Рамону-Алонсо казалось, что лучше промолчать. Эти жалкие притязания не будили в нем сочувствия к злополучной служанке – напротив! Словам ведь не возродить ушедшую красоту. Юноша неловко потрепал дряхлую поломойку по морщинистой, с выступающими венами, руке, что безвольно покоилась на соломе.
– Да-да, конечно, – утешающе промолвил он. – Все течет, все меняется. Не сомневаюсь, ты когда-то была очень хороша собой.
Старуха вздохнула: он так ничего и не понял.
–