Лорд Дансени – Тень служанки (страница 14)
– Без такой подготовки, – наставлял маг ученика, – изменения в первоэлементе пройдут слишком бурно и резко: в былые времена случалось, что в ходе трансмутации жилище алхимиков не только разрушалось до основания, но целиком и полностью превращалось в нечто иное; и в результате мир утратил многие накопленные знания, коим цены не было.
Не стоит тако же пробовать изменить первоэлемент в большом количестве за один раз, как поступали люди, слишком падкие на соблазны материального мира, – они пытались преобразовать целые горы, но в результате никакого золота не добыли, зато вызвали извержение вулканов.
И вот как надлежит пользоваться философским камнем: выбрав подходящие металлы, чтобы избежать слишком драматичных изменений, и взяв металлы в таком количестве, которое не вызовет катастрофы, проведи вот этим камнем по поверхности в такт используемому тобою заклинанию. А заклинаний существует великое множество, так же как и металлов. – И чародей двумя горстями извлек из шкатулки ворох маленьких свитков.
Глядя, как маг неспешно разбирает свитки, Рамон-Алонсо, который уже понадеялся было, что тут-то ему и откроют великий секрет, понял, что ему еще много чему предстоит учиться. Весь предыдущий день он терпеливо корпел над уроком, но сегодня свет, что сиял сквозь густой лиственный полог, водопадами низвергаясь с зеленых круч, воззвал к его внутреннему «я» таким властным зовом, что могло показаться, будто Испания, и певучее лето, и само всемогущее солнце, и синие проблески в вышине – все только и ждут, чтобы Рамон-Алонсо отправился в Арагону посмеяться и пошутить с беспечными поселянками, разделяя с ними праздные часы веселья. В лесу защебетала птица, и Рамон-Алонсо понял, что никак не может не пойти.
– Господин, – промолвил он, – нельзя ли мне снова побывать в полях заблуждения? Есть у меня там дело, твоего внимания не стоящее, и однако ж для меня насущно важное.
Маг сделал вид, что не слишком этому рад; на самом-то деле занимала его только тень юноши, полученная в уплату, и он собирался вскорости отослать ученика прочь, едва тот освоит всего-то навсего трансмутацию, ибо маг почитал это знание суетным и никчемным. С притворной неохотой он разрешил Рамону-Алонсо уйти, но с куда более искренней настойчивостью и с жаром, в котором не было ничего напускного, предостерег своего ученика, чтобы тот всенепременно вернулся до наступления вечера. Стремительно, как пыль, гонимая сквозняками, что порою постанывали в здешних покоях, веселый и легкий, как лист на ветру, Рамон-Алонсо ушел прочь. И снова засияло перед ним золотое утро, едва вышел он из леса, и вдали замерцала Арагона. Сердце юноши полнилось беззаботным смехом, к которому, как ни странно, примешивалась смутная, чинная грусть, ибо шпили Арагоны даже юности внушали торжественную серьезность, и никто не ведал почему, ведь шпили эти так радостно блестели в солнечных лучах.
Одного взгляда на тень юноше хватило, чтобы убедиться – с ней все в порядке; и зашагал он по блистающим травами, а тень шагала следом за ним; и, нимало не устав, дошел он до окраины деревни и убедился, что стайка девушек ждет его в назначенном месте. И до чего же сладостно прозвучал в праздном воздухе их задорный привет!
Любую шальную причуду, что прилетала к ним лазурным утром, и любую сиюминутную прихоть, что овладевала их помыслами и передавалась от одной девушки к другой, они охотно привечали, и ценили ради новизны, и забавлялись ими, и радовались. Так провели они утро, а когда дневной зной сделался нестерпимым, они дошли до узкой улочки, над которой ветви сплелись сплошным зеленым сводом, и там устроились в тени, и подкрепились фруктами из своих корзин, и принялись по очереди рассказывать досужие небылицы. Каждую понравившуюся байку встречали смехом, и никакому высоконаучному тщеславию, и никаким умозрительным гипотезам не дозволялось вторгаться в эти рассказы. После мудрости, обременявшей лесной дом, и учености, которая насквозь пропитала царящий под сводами сумрак, и многовекового запаса афоризмов, присловий и формул Рамон-Алонсо радовался каждой девичьей шутке и каждому взрыву смеха, как путешественник по Сахаре ликует при виде горных озер и порхающих над ними бабочек.
В густой лиственной тени они смеялись и болтали, не умолкая, а повсюду вокруг Испания покоилась во власти полуденной дремы. Немало всяческих историй порассказали девушки, самых что ни на есть пустячных – слишком пустячных, чтобы пережить века и сохраниться до сего дня, даже если бы они того стоили; однако ж сгинули они вместе со всеми мелочами, которые тонут в пучинах Времени, дабы вынесли их волны на побережье Забвения вместе с утраченными мелодиями, и детскими снами, и скипетрами неудачливых императоров.
Но когда солнечные лучи стали падать не прямо, а наискось, и за пределами улочки послышались голоса, свидетельствующие о том, что Испания просыпается, и грозное величие солнца снова сменилось приветной мягкостью, молодые люди вышли из-под сени ветвей на свет и надумали прогуляться к холмам. По дороге к ним присоединялись и другие юноши, загорелые парни в ярких алых кушаках, – оставив работу до завтра, ибо, как они говорили, завтра наступит еще не раз. А затем веселая компания распалась – так под солнцем разбегаются по песку в разные стороны мелкие ручейки и все полнятся золотым светом. С Рамоном-Алонсо осталась темноволосая смуглянка, высокая и статная, и еще одна, стройная и хрупкая; первую звали Ариона, вторую – Лолан. Арионе порою приходили на ум дивные фантазии, что благодаря своей причудливой новизне зачастую подчиняли себе и ее товарок. А вот хрупкую Лолан увлекала и направляла любая фантазия, в чьем бы уме она ни зародилась: ее манила за собою песня, ее захватывало веселье, как если бы девушка весила еще меньше, чем эти незримые сущности, так же, как пух чертополоха легче южного ветра.
А пока неспешно брели эти трое к невысоким западным холмам, Рамон-Алонсо заметил, что солнце клонится к закату, и вспомнил предостережение мага.
– Мне пора, – заявил он.
– Ты уже уходишь? – хором воскликнули обе девушки, словно самая мысль о том, чтобы отринуть этот приглушенный вечерний свет и отправиться куда-то одному через лес показалась им чудовищной и дикой.
– Мне нужно вернуться к своему наставнику, ученому старцу, который живет по ту сторону леса, – объяснил Рамон-Алонсо. – Ему угодно, чтобы я был дома еще до наступления ночи.
– Ох! – воскликнула Лолан, до глубины души возмущенная таким требованием.
– Мой наставник желает поизучать вместе со мною одну важную область знания.
И снова в бархатистом вечернем воздухе зазвенел девичий смех – как издевка над ученостью; переливчатые трели поплыли к самым холмам, и обратно к полям прокатилось эхо; его угасающие отзвуки разлетелись еще дальше, и повсюду, где раздавались они, никто даже не помышлял об учении. И высмеяли девушки планы Рамона-Алонсо – вот так же в последующие времена Непобедимую Армаду сокрушил шторм, – и молодой человек передумал возвращаться в лесной дом. Надолго запомнились ему эти переливы веселого смеха, ибо суждено ему было вскорости позабыть о беззаботном веселье.
Гонимый вперед этими взрывами смеха, как суденышки – легкими ветерками, Рамон-Алонсо добрался вместе с девушками до холмов, когда солнце уже опустилось совсем низко. Эти трое шли себе все дальше, куда глаза глядят, и, болтая и смеясь, поднялись вверх по склону, и фантазии Арионы увлекали их то туда, то сюда. А ей пришло в голову полюбоваться на ивовые рощи за холмом, с их деревами и затененными травами, что ввечеру обретают нездешний вид. Арионе казалось, что в таком месте и в такое время любая девушка распознает приметы и знаки волшебства фейри – ежели в мире осталось от него хоть что-нибудь. И чем дальше поспешали эти трое, тем нетерпеливее стремилась Лолан найти то, что искала Ариона. И пока порыв этот не иссяк, Рамон-Алонсо все шел и шел вперед, немного обогнав своих спутниц.
Так поднялись они на гребень холма и увидели сверху ивовые угодья. Закатное солнце светило прямо в лицо – уже не сияющее средоточие силы, пред которым люди опускают глаза, но воплощенная загадка, волшебство, к которому почти причастны смертные и которое всецело разделяют одинокие деревья и купы кустов – там, далеко, на дикой пустоши, которые теперь оделись покровом тайны точно так же, как люди в возделанных полях закутываются в плащи. Какое-то время девушки молча глядели на эти незнакомые земли, которых в Арагоне из окон не увидишь, и пытались разгадать их тайну, которая подступала все ближе и ближе, и почти разъяснилась, и, уж верно, открылась бы, если бы не мелкие кустарники и если бы не тени, среди которых запрятались, хотя и с трудом, ее сокровенные чары. А пока наблюдала молодежь, как нездешнее, странное чувство – не то волшба, не то благословение – нисходит на окрестные просторы ввечеру, ни единого смешка не растревожило благоговейного изумления. А потом на краткий миг повеяло прохладным ветром – пробудился он ото сна в неведомых краях и полетел к далеким парусам; и дрогнули паруса на ветру; и поиски окончились.
И обернулись молодые люди поглядеть на Арагону: последний закатный отсвет играл на ее шпилях, и ярко вспыхивали окна, и поселяне брели от полей к домам своим. Там постояла маленькая группа из трех человек, с юношей в середине; сами удивлялись они тому, как далеко зашли, и праздно ждали, какая следующая прихоть поведет их и куда. Прямо перед ними лежал одетый в золото склон, по которому только что поднялись они.