Лорд Дансени – Проклятие Ведуньи (страница 5)
– Вон заяц! – воскликнул я.
– Ага, похоже на то, – кивнул Марлин.
– Что значит «похоже»? Заяц, он заяц и есть, – запротестовал я.
– Ага, скорей всего, – повторил Марлин. – Но никогда не знаешь, какое обличие примет лепрекон.
Сейчас, оглядываясь назад, я сам удивляюсь, как далеко я, идя по болоту с Марлином, углубился в тот край, о котором, по-видимому, и говорит Теннисон:
Разумеется, все поэты в какой-то момент жизни там побывали – одной ногой стоя на твердой земле, а второй чуть касаясь Эльфландии. Марлин, который так хорошо знал все, что касается до отстрела, до повадок всех на свете птиц, и до путей и троп через топи, по всей видимости, тоже захаживал чуть дальше тех мест, где растет вереск и куда не ведет ни одна дорога, и оттуда приносил мне, как ярмарочный гостинец, знание и мудрость, в наших полях неведомые.
Снова и снова взлетали бекасы, а мы все шли и шли вперед, и северный ветер с силой толкал нас в спину.
Как-то пообщался я с одним человеком, который с неподдельным удивлением спросил: «А чем вы занимаетесь-то в своем захолустье?» Ну, во-первых, тут простор; зачем просторы нужны, объяснить словами не могу, разве что так скажу: это как выпивка для того, кому без выпивки никак и кто помирает, если не дать ему выпить, так же, как сейчас (весьма вероятно) медленной смертью умираю я в этом заграничном городишке, поскольку не могу вернуться ни в прошлое, ни на ирландское болото. Но не буду тут споры вести с человеком, с которым познакомился спустя много лет после того дня, о котором я собираюсь вам рассказать, да и спорить-то толку нет. Вчера я опять спорил до хрипоты с месье Альфонсом. А здесь я только вспоминаю. Вспоминаю Ирландию. Ну так вот, бекасы взлетали себе, а мы шли по ветру все утро, и, думается, я настрелял целую дюжину – пожалуй, больше, чем за всю свою предыдущую жизнь. А впереди меня ждали гуси, если, конечно, верить той странной фразе, что все утро крутилась у меня в голове: «Мать говорит, летят серые гуси».
Я предложил остановиться перекусить.
– Насчет чего пожевать я, пожалуй, откажусь, – отвечал Марлин. – А вот глоточку виски я б порадовался.
Так что мы нашли уютную вересковую полянку, я подкрепился захваченным с собой бутербродом с сыром и протянул свою флягу Марлину. Мы немного посидели молча под лучезарным небом. Я поднял голову: в глазах Марлина отражались неведомые мне дальние дали; а я выбрал этот миг для того, чтобы задать вопрос, не дававший мне покоя с тех пор, как он сказал про серых гусей.
– А откуда твоя мать знает, что прилетят серые гуси?
И хотя Марлин обернулся ко мне, взгляд его по-прежнему блуждал где-то не здесь.
– Кому и знать, как не ей, – сказал он и ничего больше к тому не прибавил.
Глава IV
После полудня я подстрелил еще всего-то навсего двух бекасов; мы возвращались назад, так что ветер дул нам в лицо, а я торопился добраться до места, где предстояло ждать гусей. Наверное, торопился я зря. Если бы гуси летали по нашим часам, я бы, может, и обуздал свое нетерпение, но, поскольку появление их зависело от определенной фазы света, которую мы не можем предугадать так точно, как они, стоило сделать поправку на полчаса – просто на всякий случай; и поправку эту я все растягивал и растягивал, пока не перевалило за пятьдесят минут. Мимо меня пронеслась дюжина золотистых ржанок, сосредоточенных на своем великом странствии, – слишком высоко для выстрела; помню, летели они стрелой – и именно таким клином и выстроились: как острие стрелы с широкими шипами; помню их золотые голоса: одна только нота – а будь их больше, ржанки затмили бы прославленного соловья. А еще помню крик кроншнепа в тот день: кроншнеп внезапно взлетел с болота на некотором расстоянии от нас. С того самого дня я слышу кроншнепа едва ли не всякий раз, как вспоминаю дом. Допустим, что голос Африки – это рык льва по ночам, а пение соловья – это голос романтики, а вот для меня крик кроншнепа – это голос Ирландии. Он несет в себе весть, настолько далекую и свободную от избитой пошлости любых фраз, что мне приятно думать, будто она выживет – выживет всенепременно! – и гнездиться ей в вереске даже после того, как завершатся все безумства человеческие. Что же это за весть такая? А не знаю. Но мне всегда казалось, что вести, которые невозможно облечь в слова, они как раз и есть самые важные, а вот от тех, которые легко находят выражение в словах, обычно толку чуть; так что, как ни печально, нет нам ни наставления, ни напутствия.
Мне стало любопытно, что скажет на это Марлин.
– Странный крик, – молвил ему я.
– Правда ваша, – откликнулся он. – Мать говорит, иногда он вообще ничего не значит.
– А бывает, что-то да значит? – спросил я.
– Бывает. Тогда это предостережение.
Чем продолжать расспросы, я посмотрел на него – проверить, не обеспокоен ли Марлин каким-нибудь предостережением, но он шагал себе в направлении твердой земли, уже показавшейся вдали, и на кроншнепа внимания не обращал. Я этому порадовался, и не только потому, что с приближением вечера болото обретало зловещие очертания: мне отчего-то становилось все больше не по себе, когда Марлин заговаривал о своей матери – при виде ее хижины меня одолели недобрые предчувствия, хотя я сам не знал, чего страшусь. Вдали показалась бурая кровля, просевшая в самой середке и в этом месте почерневшая; над низкой квадратной деревянной трубой поднимался ровный столб дыма – если не налетал северный ветер.
По прошествии стольких лет оглядываясь назад, на эту прогулку по болотам уже на подходе к хижине Марлинов, я вспоминаю, как много всего узнал в тот день – больше, чем за месяц из самых мудрых книг; и, как ни странно, я постигал новое как бы в двойном объеме – то о чем-то по эту сторону горизонта, а то о чем-то, чему нет места в земных пределах. Я узнал то, что еще важнее, нежели уметь стрелять бекасов: узнал, как примечать место падения птицы. Потому что, если бекаса не подобрать, стрелять их не просто бесполезно – это для охотника сущее непотребство. Собаку я с собой не взял, я ведь слишком надолго уезжал в школу, и наши ретриверы со мной работать не привыкли так, как с Мерфи, и в том, что касалось моих четырнадцати бекасов, мне оставалось полагаться на острый глаз Марлина и на все то, что я от него узнал об искусстве отыскивать сбитую птицу. А искусство это зависит в первую очередь от того, чтобы не сморгнуть, как только попал в цель, проводить взглядом падающего бекаса до земли и ни на секунду не отводить глаз, пока не дойдешь до того места, куда он упал. Ведь стоит на краткий миг скользнуть взглядом в сторону от нужной куртины ситника, и, попытавшись снова отыскать ее глазами, ты видишь еще двадцать таких же куртин, а вскорости их уже целая сотня. Случается, что бекас падает в восьмидесяти ярдах от охотника, и нужно умудриться благополучно дойти до него по болоту, не провалившись в трясину; искусство непростое, что и говорить! Тот, кому это под силу, может бросить свой носовой платок в пяти ярдах от бекаса. А еще бывает, что идешь вскрест. Если двое охотников на расстоянии нескольких ярдов друг от друга оба приметили сбитого бекаса и оба направились к нему, встретиться им следует не доходя одного ярда до птицы. А метку надо ставить сразу, как только дошел до места, ведь какой бы природный ориентир ты ни высмотрел, болото сымитирует его снова и снова – на участке, который становится все шире и шире. А если ты на болоте один, то при «королевских дуплетах» – когда последовательно с каждого выстрела сбиваешь влет двух одновременно вылетевших бекасов, – подобрать обоих почти невозможно. Единственный твой шанс – это бросить платок в том месте, где стрелял, подобрать вторую птицу и вернуться к платку, положившись на то, что запомнил направление взлета первой. Когда же охотников двое, как в нашем случае, тот, который не стреляет, должен точно запомнить место падения первой птицы, ведь тот, кто с ружьем, чтобы не упустить время для второго выстрела, вынужден отвести от первого бекаса глаза, скорее всего, еще до того, как добыча упадет на землю, – вот ему-то вторую птицу и подбирать. Но стрелять «королевскими дуплетами» по бекасам я научился еще только через год-другой.
Никогда не забуду, как мы приблизились к хижине во второй раз за день, – к тому времени небо уже погасло и мрачно хмурилось: надвигалась ночь. Марлин держался все ближе и ближе ко мне: он явно пытался заговорить, да только никак не решался. Мы уже почти дошли, и тут он внезапно коснулся моего локтя, заставляя меня остановиться, и сказал мне те слова, которых читатель никогда не поймет так, как понял их я. Ведь весь смысл сказанного заключался главным образом в интонациях его серьезного предостерегающего голоса и в его взгляде; кроме того, я знал, что означают эти его странные слова.
– Так уж вышло, что мать у меня – мудрая женщина, – сказал он.
Он сделал особый упор на слове «мудрая». И нет, он не имел в виду, что мать его необыкновенно умна. «Мудрыми женщинами» в тамошних краях называют колдуний. Марлин ни много ни мало как предостерегал меня: мать его занимается ведовством.