Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 9)
За окнами понемногу сгустилась тьма, и, когда принесли лампы, святой отец спросил Родригеса, в каких еще кровавых событиях принимал участие его клинок. Родригес же прекрасно знал славную историю своей шпаги, почерпнув ее из старинных песен и преданий, и, хотя священник угрожающе хмурился всякий раз, когда слышат о том, как блестящая сталь вонзалась меж ребер христиан; хотя кивал, как при благословении, когда слышал о победах над неверными – злейшими врагами Господа; хотя он даже ахнул и поджал губы, когда узнал о некоторых проказах этого клинка, совершенных ночью в благоуханных садах в часы, когда рыцари Христовы должны спать, а оружие – висеть в ножнах на стенах; хотя временами он цокал языком и слегка всплескивал руками – он все так же внимательно наклонялся к Родригесу и слушал его не перебивая, представляя себе описываемые события с такой завидной достоверностью, словно перед его сверкающими глазами воочию представали все скорбные картины насилия и греха.
Между тем настала настоящая ночь, и дело потихоньку двигалось к рассвету, но никто из них не замечал, сколько времени пролетело. Когда же Родригес заговорил о вечере в саду, о котором прекрасно рассказывала старинная песня; о теплых сумерках под вечерней звездой в начале лета и о клинке, который, по своему обыкновению, посетил этот сад; когда он заговорил об отце своего отца на языке поэтов, с легкостью пробираясь среди сладких ароматов огромных цветов и ориентируясь в темноте сада не хуже пролетавших над головой ночных мотыльков; когда он упомянул о чуть слышном вздохе и о близкой опасности, грозящей телу или душе, и когда святой отец уже готов был снова воздеть обе руки к небу… вот тогда-то и раздался громкий стук в запертую зеленую дверь.
Хроника третья
О том, как Родригес пришел в дом чудес
Это был толстяк Мораньо. Он без труда разыскал Родригеса, потому что, куда бы ни направлялась Ла Гарда, это становилось известно всем, а слухи о появлении жандармов еще долго-долго, словно запах лисицы, сохраняются в тех местах, где они побывали. О своем избавлении Мораньо сообщил не больше, чем пес, прибежавший домой после нескольких часов отсутствия, – пес, который вернулся назад к своему хозяину, лишь слегка запыхавшись. Возможно, его кто-то изловил, но он ухитрился сбежать: это дело вполне обычное и слишком естественное, чтобы пытаться рассказать о нем при помощи языка знаков, которым владеют собаки.
Метод Мораньо отчасти напоминал способ, при помощи которого отделался от своих конвоиров Родригес; но если последний заговорил на латыни, то Мораньо упирал в основном на речь простонародную, которая, ничем не сдерживаемая и изливающаяся свободным потоком, сначала крайне удивила жандармов своими крепкими выражениями, а затем просто привела их в восторг.
– И они так и не заподозрили, что ты – это ты? – спросил Родригес.
– Нет, господин, – ответил Мораньо. – Я сказал им, что я родной брат короля Арагонского.
– Брат короля Арагона?! – воскликнул Родригес, не сдержав удивления.
– Разумеется, господин, – кивнул Мораньо. – И они узнали меня.
– Узнали тебя?! – удивился священник.
– Именно так, – подтвердил Мораньо. – Они тут же заявили, что они сами короли Арагона, и таким образом, святой отец, признали во мне своего брата.
– Этого тебе не следовало говорить, – сказал на это священник.
– Преподобный отец, – возразил Мораньо, – клянусь Небом, я уверен, что сказал лишь чистую правду! – Тут он глубоко вздохнул и добавил: – А теперь это перестало быть правдой.
Вздыхал ли он над тем, что потерял веру в существование столь высокородных родственников, или же грустил об утрате того особенного состояния духа, когда подобная уверенность приходит легко, как глоток воздуха, – этого по его вздоху понять было нельзя. Как ни расспрашивали его Родригес со священником, Мораньо ничего больше не прибавил; он же вернулся к своему господину, так о чем тут еще говорить? Он здесь, a Ла Гарда убралась восвояси.
А затем преподобный отец угостил их роскошным ужином, угостил, несмотря на позднее время, ибо не один час прошел незамеченным, пока он слушал рассказы о грехах, совершенных клинком Родригеса. Выставил он и вино, вино золотистое, особого сорта, уже давно – увы, мой читатель! – исчезнувшего. Впрочем, вина этого он не предложил Мораньо, боясь, как бы тот снова не стал тем, кого священник не хотел бы опять вызвать к жизни, – страшным и грозным идальго, братом короля Арагона. Лишь после ужина, когда звезды прошли бо`льшую часть своего небесного пути, он поднялся и предложил Родригесу лечь в постель; поглядев же на Мораньо, священник задумался, где положить его, однако прежде, чем он успел сказать, что в доме нет еще одной кровати, Мораньо встал и, отойдя в уголок, улегся там, свернувшись клубочком. Когда же гостеприимный священник приблизился к нему и спросил, не нужно ли чего-нибудь еще, Мораньо уже почти спал и лишь после того, как к нему обратились дважды, сумел пробормотать только: «Соломки, святой отец, соломки!»
Тогда этот добрый человек принес ему целую охапку душистой соломы, а сам пошел проводить Родригеса до его спальни, однако не успели они достичь ее, как Мораньо уже вернулся в Арагон и гордо расхаживал там в золотых туфлях (которые иногда казались ему крыльями) среди прочих младших принцев.
Перед тем как отправиться спать, Родригес – в качестве последней предосторожности – пристально взглянул на добродушное лицо своего хозяина и – не заперев дверей и оставив клинок вне пределов досягаемости – спокойно проспал до тех пор, пока звонкий щебет птиц среди ветвей падуба не сделал сон невозможным.
Третье утро странствий Родригеса пылало над Испанией, словно раскаленная медь; цветы, трава и небо искрились и сияли с равной силой. Когда молодой человек вышел из спальни и пожелал хозяину доброго утра, Мораньо уже давно был на ногах; он проснулся на рассвете, потому что чем скромнее и простодушнее живое существо, тем ближе оно к земле и солнцу. Те же силы, что разбудили птиц и заставили раскрыться цветы, расшевелили и грузное тело Мораньо, прервав его сон, как прервали они ночную песнь соловья. Путники быстро позавтракали, и Родригес поднялся, чтобы откланяться, боясь, что злоупотребляет гостеприимством священника. Немедленному его уходу, однако, воспрепятствовала знаменитая испанская вежливость, ибо последний тотчас объявил Родригесу, что в его распоряжении не только весь дом, но и маленькая дубовая рощица.
Если бы я изложил тебе, читатель, хотя бы половину того, что произнес преподобный отец, ты наверняка бы вскричал: «Да этот писака просто свихнулся! К чему мне вся эта цветистая чушь?!» Посему, читатель, я почту за благо промолчать и не повторять того, что говорил священник. Давайте же считать, что он просто сказал: «Все в порядке», а когда Родригес опустился на одно колено и сердечно его поблагодарил, священник ответил: «Не стоит благодарности!» – после чего Родригес и Мораньо ушли. И если при этом мы немного погрешим против Истины, то в этом виноват не я, а тот век, для которого написана эта повесть.
Снова дорога, снова пыль, снова пение птиц и блеск травы – вот что со всех сторон окружало наших путешественников, на сколько хватало глаз, и лишь далеко-далеко показались над горизонтом бледно-голубые вершины гор.
Оба все еще были одеты в одежду друг друга, однако не успели они как следует отойти от поселка, как Мораньо, знавший обычаи и повадки Ла Гарды, объяснил, что, арестовав двух путешественников на этой дороге, жандармы станут арестовывать по два человека и на всех других дорогах, дабы явить всем беспристрастность Закона, которую почему-то постоянно необходимо доказывать, и что поэтому на дороге, по которой они теперь идут, все путники еще довольно долго будут в безопасности.
Услышав эти слова, Родригес подумал, что в них заключена немалая доля здравого смысла, и действительно, Мораньо был прав, поскольку в то время в Испании существовали замечательные, хотя и принятые очень давно, законы, которые мало чем отличались от нашего безупречного законодательства. Потом хозяин со слугой снова обменялись одеждой, отдав друг другу все, что брали, и только изящные черные усики – увы! – так и не вернулись к своему законному владельцу; Родригесу казалось, что он лишился их навсегда, потому что новая поросль на верхней губе представлялась ему призрачной, существующей в далеком будущем, отдаленном от настоящего долгими-долгими днями, какие бывают только в юности.
Мораньо же, стоило только ему очутиться в той самой одежде, с которой он вот уже на протяжении многих лет не расставался ни днем ни ночью, буквально на глазах раздался во все стороны; и это никакая не метафора, потому что он действительно стал ощутимо полнее.
– Ах! – воскликнул Мораньо и глубоко вздохнул. – Прошлой ночью, когда я был в вашей роскошной одежде, мне снилось, что я занимаю очень высокий пост. Теперь же, сеньор, мне стало намного удобнее.
– Так подумай о том, что было бы для тебя лучше, – заметил на это Родригес. – Что бы ты предпочел, если бы получил возможность выбирать между высоким положением и спокойствием?
Уже в те времена подобный вопрос был довольно избитым, однако Родригес задал его с одной лишь целью – поглубже проникнуть в кладовые простодушной мудрости Мораньо; так рыболов бросает в реку простого червя в надежде вытащить крупную рыбу. Но на сей раз его ждало разочарование, ибо Мораньо не только не произвел никакого анализа ситуации, но даже не сообщил своего мнения на сей счет, сказав только: