Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 11)

С восьми утра и до полудня они шагали не ленясь и не мешкая и, с тех пор как их взорам предстали бледно-голубые горы, прошли не меньше пятнадцати миль. Теперь же с каждой преодоленной ими новой милей пятно, замеченное Родригесом на самом страшном и темном гребне, становилось все больше и больше похоже на дом. И все же ни тогда, ни чуть позже, когда путешественники увидели его вблизи, ни даже потом, когда они вспоминали его много лет спустя, это строение не казалось им ни нормальным, ни естественным. Глядя на странный дом, Мораньо только время от времени крестился и ничего не говорил.

Так, без остановки, они шагали всю вторую половину дня, и Родригес, заметив, что его слуга проявляет признаки усталости, которая редко приходит к юным, указал Мораньо на дом в горах, отчего-то казавшийся много ближе, чем он был на самом деле, и пообещал, что в этом доме они найдут ужин, достаточно соломы и приют на ночь. И он не изменил своего решения даже тогда, когда странный облик здания, казавшегося совершенно иным, если смотреть под разными углами, наполнил Родригеса неясными предчувствиями, и продолжал придерживаться провозглашенного им плана; так, пренебрегая ночлегом в компании дружелюбных звезд, они продолжали идти к дому, крытому какой-то подозрительной крышей.

Всю вторую половину дня путешественники шагали вперед, храня молчание, ибо взгляды, которые, казалось, бросал на них из-за опасных скал этот дом, изгнали из сердца Родригеса всю радость и заставили даже менее чувствительного Мораньо на время расстаться с обычной говорливостью, если, конечно, можно было считать говорливым человека, слова которого извергались наружу, только если в глубинах его души рождалась какая-нибудь простая мысль философского свойства. А дом действительно словно исподволь к ним приглядывался, ибо по мере того, как дорога извивалась и петляла, строение на горе поворачивалось к ним то одним, то другим боком, показывая стены, сходившиеся под странными углами, и удивительной формы кровлю, которая с разных сторон выглядела по-разному. И все эти стены словно бы тоже рассматривали путников, рассматривали поочередно, сменяя друг друга неуловимо, плавно, но настойчиво, словно говоря: «Дайте и нам взглянуть».

Мрачные горы высились теперь не прямо перед путниками, а несколько правее тропы, однако довольно скоро впереди, словно великаны, встающие ото сна, выросли новые вершины, перегородившие дорогу неприступной, могучей стеной, обогнуть которую тропа не могла, как ни вилась, как ни петляла из стороны в сторону. В конце концов дорога стала забирать вправо, прямехонько к темной горе, откуда навстречу ей спускалась каменистым распадком нехоженая крутая тропинка, а сверху взирал на этот опасный путь зловещий и угрюмый дом.

Будь ты где-нибудь рядом, читатель, ты, как и любой из нас, непременно воскликнул бы: «Да почему они не выбрали для ночлега какой-нибудь другой дом?!» Но не было, не было там никаких других домов! Тот, кто обитал на самом краю ущелья, глубоко врезавшегося в склон горы, жил уединенно и не имел соседей.

Между тем наступил вечер, а путешественники были еще довольно далеко от горы. Солнце садилось по левую руку от них, но вся красота, все закатное великолепие сосредоточились на восточном краю неба, потому что протянувшиеся над ущельем лучи заходящего светила упали на столпившиеся за вершинами грозовые облака и окрасили их густым пурпуром.

Потом дорога пошла в гору, к вершинам. Горы потемнели еще больше, а зловещий дом готов был уже раствориться в сгущающемся мраке, когда тот, кто обитал в нем, внезапно зажег свет.

Это поразило путешественников. Почти полдня они наблюдали за этим домом, и понемногу он начал казаться им частью гор; он выглядел злым, недобрым, таким же, как черные, голые, неприступные хребты, – чудным и странным, полным неизвестности, которая нисколько не умаляла смутных опасений и безымянных страхов, и наши путники считали его безжизненным, равнодушно-внимательным, как сама ночь.

Теперь же в доме зажигались огни, двигавшиеся вместе с теми, кто жил в нем. Окно за окном являло голой мрачной горе мерцающее желтое сияние; в кромешной темноте ночи угрюмый дом словно отрекался от темных скал вокруг, совсем недавно казавшихся его близкой родней; он освещал себя таким светом, каким никогда не сиять голым камням; сделать такое не под силу рыщущим в камнях тварям, а значит, дом был жилищем человека.

Совсем рядом горел огонь, но скалы оставались темными и холодными – такими же, как проносящийся над ними ночной ветер; тот, кто зажег этот огонь, явно пренебрегал скалами и валунами – единственными своими соседями.

Когда же все окна осветились, одно из них, высоко на башне, загорелось зеленым светом. Все эти огни, зажигающиеся словно в толще горы, как будто беседовали с Родригесом, но ничего ему не говорили. Даже Мораньо весьма удивился, хотя это бывало с ним не часто.

И они пошли вверх по тропинке, которая становилась все круче и круче.

– Нравится тебе, как все это выглядит? – один раз спросил Родригес.

– Да, сеньор, – откликнулся Мораньо. – Ведь там должна быть солома.

– Значит, тебе ничего не кажется странным? – снова спросил молодой человек.

– Господин, – отозвался Мораньо, – на всех способны угодить лишь святые.

И действительно, все страхи, которые вызывал у Мораньо этот дом, исчезали по мере приближения к нему, ибо наступало время отбросить опасения и встретиться лицом к лицу с реальностью, – такова была философия Мораньо. И он обратился мыслями к земным деяниям одного святого, который, повстречавшись с Сатаной, обошелся с владыкой преисподней крайне неучтиво, то есть не так, как подобает служителю церкви.

Тем временем стало совсем темно, и чем ближе подходили путешественники, тем ярче становились желтые огни в окнах; в их свете они даже рассмотрели большие неясные тени, переходившие из комнаты в комнату. Подъем понемногу стал чуть ли не отвесным, а тропинка и вовсе пропала; никакой, даже самой малоприметной, стежки не вело теперь к дому, который стоял на самом краю обрыва, словно обычная скала. Чтобы добраться до него, путникам пришлось карабкаться по осыпающимся камням, а желтые окна вспыхивали и подмигивали им.

В облике дома не было ничего привлекательного или гостеприимного, однако наши путешественники так устали, что им просто необходимо было найти какое-то место для ночлега, тем более что со всех сторон их окружали острые скалы, черные, как ночь, и твердые, как материя, из которой на краю первозданного Хаоса родился Космос. Взбираясь по ним, Родригес и Мораньо производили довольно много шума, который уносился вверх по склону горы, однако в ответ не слышалось ни звука, и только тени за окнами двигались быстрее, стремительно пересекая некую комнату, исчезая в соседних помещениях и так же поспешно возвращаясь обратно. Иногда тени замирали на месте, словно вглядываясь в темноту снаружи, но стоило путникам остановиться и посмотреть на них повнимательнее, и тени тут же исчезали, исчезали без следа, оставляя комнаты пустыми. Тогда путники снова принимались карабкаться по скалам, по которым, наверное, еще никогда не ступала человеческая нога – такими острыми и отвесными, беспорядочно нагроможденными одна на другую они были; точь-в-точь как на последней свалке, куда сброшены бесформенные, ни на что не годные камни.

Эти черные скалы и Мораньо были так плохо приспособлены друг к другу, словно создавались по разным планам, – хотя камни, конечно, никто никогда не создавал, а были они просто обломками Хаоса. Как бы там ни было, слуга Родригеса карабкался через их острые гребни с великим трудом, то и дело принимаясь громко стонать. Молодой человек постоянно слышал позади себя его кряхтенье, а по стонам безошибочно определял, когда Мораньо преодолевал очередную остроконечную скалу.

Чем выше они поднимались, тем более дикими, первозданными, огромными, изощренно-острыми и неудобно-угловатыми становились скалы, а в темноте их попадалось великое множество. Через них с трудом перебирался и юный Родригес, Мораньо же и вовсе несколько раз срывался и начинал все сначала, однако в конце концов, отдуваясь и тяжело дыша, оба оказались возле одинокого дома на обрыве.

В первой стене, которой коснулись их руки, двери не оказалось, поэтому путники двинулись вдоль нее и дошли до угла. За углом им открылась передняя стена, где и была парадная дверь, открывавшаяся чуть ли не в самую бездну, так что летучим мышам, висевшим вниз головой над дубовой притолокой и вспугнутым их приближением, достаточно было только отцепиться от своих насестов и слегка отлететь в сторону, чтобы очутиться в полной безопасности, в бархатной тьме между двумя столь одинокими утесами, что их, казалось, не соединяло даже Эхо. В этой темноте они бесшумно парили и занимались делами, которых нам никогда не постичь, а наши путешественники тем временем шли по узкой каменной дорожке-уступу, разделяющей гибель и спасение, и стучали в толстую дубовую дверь.

Их стук разнесся по дому неожиданно громкими и медленными ударами, словно они стучались не в дверь, а в самое чрево горы. Но никто им не открыл. Тогда Родригес разглядел в темноте рукоятку большого дверного колокольчика, выполненную в виде фигуры дракона, сбегающего вниз по стене. Тотчас же он потянул за нее, и в ответ ему откуда-то из-под фундамента дома раздался пронзительный крик боли.