Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 37)

– Дилинь-донн! – запели колокола в церкви, невидимой среди домов далекой деревни.

– Дилинь-донн! – откликнулся прикрывавший деревню гребень холма.

Прошло немного времени, и средь голубой и мрачной тишины гор раздался и их голос, угрюмый голос столетий, – дилинь-донн!

Вот такой обыденный и незамысловатый ответ принесло эхо из пустоты между обителями могучих, куда оно ринулось жалким звоном крошечного колокольчика, надеясь смутить их холодную венценосную отчужденность.

Тогда Родригес и Мораньо пошли дальше, и горы кутались в разноцветную мантию заката до тех пор, пока в небе не засияли звезды, а в домах не вспыхнули огни. Было уже совсем темно, когда, под удивленный лай собак, путешественники вступали в деревню, куда редко кто приходил, ибо стояла она на самом краю испанской земли, огороженная могучими горными цепями, и даже сами здешние жители мало что знали о странах, лежащих за ними.

В деревне путники постучались в дом, над дверью которого болталась вывеска с надписью: «Постоялый двор „У края мира“»; надпись эту давным-давно сделал странствующий школяр и, несомненно, получил за работу хорошие деньги, ибо в те времена грамота была редкостью.

Дверь им открыл сам хозяин; он пригласил путешественников в комнату, где за одним столом ужинало несколько человек. Все они были фермерами с испанской стороны Пиренеев, которых привели в эту деревеньку дела и дороги матери-Земли; назавтра они должны были возвратиться обратно к своим наделам и потому ничего не могли рассказать о том, что творится по другую сторону гор, хотя и было дотуда рукой подать; благодаря этому искомый край остался для наших путников загадочным и непонятным – таким, где действительно могут обитать романтика и приключения. И, ничего не зная об этой земле, собравшиеся в гостинице люди дорожили любыми слухами и выдумками, которые изредка долетали до них с той стороны; и об этом они говорили сейчас, а хозяин, к которому рано или поздно стекались все сведения, с жадностью слушал – ведь больше всего ему нравились рассказы о том, что происходило за горами.

Родригес и Мораньо сидели молча и тоже прислушивались, ибо фермеры говорили о войне. Сведения эти, конечно, были неопределенными и противоречивыми, порой совершенно сказочными, и лишь одно слухи утверждали определенно: по ту сторону гор идет самая настоящая война.

Наверное, ни один человек, ведомый достаточно безумной идеей, не может не усомниться в ее истинности хотя бы раз, однако стоит только подтвердить его теорию фактом или даже фактиком, как он начинает испытывать то же, что и мать, чей ребенок-инвалид после нескольких лет полной неподвижности выиграл приз на каких-нибудь спортивных состязаниях. И как только Родригес услышал, что война где-то близко, он сразу стал думать о своем замке так, словно он уже его завоевал, ибо мысли его бежали дальше и светлыми сумерками плыли через поселок Нижний Свет, медленно фланируя то в одну, то в другую сторону под балконом Серафины, где юная донья любила сидеть по вечерам.

Между тем одни утверждали, что герцог никогда не осмелится напасть на принца, потому что тетка герцога была принцессой из страны Трубадуров; другие говорили, что война будет непременно; третьи уверяли, что война уже идет и что никому теперь не под силу остановить ее, но все считали, что она должна скоро закончиться.

А один фермер сказал, что это – последняя война, потому что из-за пороха сражаться станет совершенно невозможно. Этот порох, как он утверждал, мог поражать человека на расстоянии двухсот шагов, так что солдат погибал, зачастую даже не видя того, с кем сражается. Воевать любят многие, заключил он, и многие любят мир, но порох не по душе ни тем ни другим.

– Мне не нравится, сеньор, что тут говорят об этом порохе, – сказал Мораньо Родригесу.

– Никому не нравится, – ответил ему один из мужчин за столом. – Но это значит, что войнам – конец.

И при этих словах некоторые фермеры вздохнули, а другие обрадовались. А Родригес решил поскорее двигаться дальше, пока последняя война не закончилась.

Утром следующего дня Родригес отдал за постой последнее серебро и вместе с Мораньо тронулся в путь, прежде чем кто-либо, за исключением хозяина гостиницы, успел проснуться. Но впереди – там, куда они шли, – по-прежнему не видать было ничего, кроме гор.

Наши путники поднимались по склону все утро и вскоре достигли пояса пихтовых лесов. Там они развели огромный костер, и Мораньо снял с плеча сковороду. За обедом они проинспектировали запасы провизии и обнаружили, что, как бы много всякой всячины ни было у Мораньо, когда они покидали гостеприимную Тенистую Долину, теперь еды осталось всего на три дня; кроме того, у них вышли все деньги. Что касалось последних, то в этой горной пустынной местности их отсутствие представлялось совершенным пустяком, однако потерпевшие значительный урон запасы мяса заставили Родригеса поторапливаться, поскольку человек либо являлся на рандеву с этими скалистыми чудовищами, загодя обеспечив себя всем необходимым, либо погибал незамеченным пред их каменными лицами. Весь день после полудня они пробирались через пихтовник и миновали последнее дерево, когда тени начали удлиняться. Теперь и деревня, и поля вокруг, и дорога, по которой пришли наши путники, – все было в беспорядке разбросано далеко внизу, как что-то неважное и банальное, видное будто сквозь туман, – так представляются человеку, чья память с возрастом ослабела, вещи и события далекого прошлого. Расстояние сделало их карликовыми, и холодное внимание могучих вершин не задерживалось на них.

Потом на деревню упала тень, в которой засветились крошечные огоньки. Там наступила ночь, но наши путешественники продолжали карабкаться по тропе еще при дневном свете. Глядя на скалы перед собой, они едва замечали, как тьма взбирается за ними на крутизну, но, когда Родригес поднял голову и посмотрел на небо, чтобы определить, сколько светлых часов у них осталось, он вдруг встретил холодный взгляд вечерней звезды и понял, что ночь и горные вершины уже встретились и что любой вторгшийся в их царство человек кажется им ничтожной козявкой.

– Мораньо, – сказал Родригес, – нам придется остановиться на ночлег здесь.

Мораньо с недовольной миной огляделся по сторонам, однако его протест был вызван отнюдь не словами господина, а видом угловатых и жестких скал вокруг. На этих голых камнях почти ничего не росло, к тому же путники поднялись уже почти к самым снегам, полыхавшим на закате всеми оттенками розового; теперь же они были серы и холодны. Седые утесы смотрели, казалось, в вечность, и человек – короткоживущий сын мгновения, который бездомным скитался в холоде среди тех, кто во всем его превосходил, – был рядом с ними совершенно неуместен и ничтожен. Для наших путников здесь не было ни привета, ни приюта, и, какие бы другие чувства ни будили в них величественные горы, это Родригес и Мораньо ощущали достаточно ясно. Их окружали те, кто преследовал иные цели, кто ставил перед собой иные задачи и кто человека знать не хотел; пронизывающий холод снегов и звездного космоса помог им быстро усвоить эту мысль.

Все же они пошли дальше, надеясь отыскать место получше, – так поступил бы на их месте каждый, – однако ничего не нашли. Наконец они улеглись прямо на холодной земле под скалой, которая кое-как укрывала их от ветра, и там попытались забыться сном, однако вместо него пришел лютый холод, в то время как сон старательно избегал соседства огромных вершин Пиренеев, отстраненно взиравших на все вокруг из своей поднебесной выси.

Когда на небо поднялась ущербная луна, Родригес встал и тронул Мораньо за плечо. Преодолевая усталость, они медленно пошли дальше. Вообрази себе, читатель, эти две жалкие, согбенные фигурки с вырезанными в лесу нелепыми палками в руках, дрожащие от холода и усталости, еле бредущие под насмешливыми взглядами огромных гор, видимые при лунном свете ясно, как на ладони!

Ходьба, однако, почти не согревала, а бежать они не могли, ибо слишком много истратили сил; довольно скоро Родригес и Мораньо остановились и сожгли свои палки и несколько коротких мгновений наслаждались теплом крошечного костра, который казался слабым и чужим в этих необитаемых пустынных местах.

Потом они пошли дальше, но тропа с каждым шагом становилась все круче. И снова усталость вынудила путников сделать еще одну короткую остановку, но холод погнал их дальше, и они с трудом поднялись с холодных камней, и все это время горные пики глядели мимо них в даль, неподвластную человеческой мысли.

Но наступало утро, и задолго до того, как Испания узнала о приближении рассвета, огромный исполин, упирающийся головой в небо, уже улыбался ему; то была гора, поднявшаяся высоко над своими состарившимися детьми. Она приветствовала солнце так, словно ее одинокая вершина, с презрением взиравшая на человечество с самого его появления на свет, наконец-то встретилась в космосе с кем-то равным себе по могуществу. Огромный пик загорелся, засверкал, и его серые соплеменники лениво, отнюдь не все сразу, а поочередно, тоже начали светиться, посылая свой привет солнцу. В городах же и селениях Испании по-прежнему властвовала ночь.

Мерцание этой холодной вершины согрело Родригеса и Мораньо, хотя, конечно, никакого тепла она не излучала; просто ее вид подбодрил усталых путников, биение их сердец обрело свой нормальный ритм, и им стало чуть теплее в этот холодный предрассветный час.