Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 39)
Звезды освещали им дорогу на равнину, и при их мерцающем свете они пошли навстречу мечте Родригеса.
– За которую из сторон вы намерены сражаться, господин? – прошептал Мораньо на ухо Родригесу.
– За правую, – ответил Родригес и зашагал дальше, к ближайшему ряду палаток, твердо веря, что не может ошибиться в своем выборе, и не пытаясь понять, как такое может случиться.
В лагере они столкнулись с офицером, который прохаживался между палатками.
– Куда это вы идете? – окликнул он их.
– Сеньор! – ответил ему Родригес. – Я пришел со своей мандолиной, чтобы спеть для вас.
При этих его словах офицер что-то крикнул, и, когда из палаток появились еще люди, Родригес не без самоуверенности повторил свое предложение, ибо гордился своим умением играть на мандолине. Но офицеры заявили ему, что назавтра они должны сражаться, поэтому сейчас им некогда слушать всякие там песни; больше того, они осыпали молодого человека насмешками, ибо, как они сказали, им необходимо было готовиться к битве, и каждый посмотрел на мандолину в руках Родригеса с презрением. Тогда молодой человек снял шляпу и, низко им поклонившись, оставил лагерь. Мораньо, видя это, тоже поклонился, и солдаты вернулись к своим приготовлениям.
Короткая прогулка по ровному полю, весьма подходящему для битвы, привела Родригеса и его слугу в противоположный лагерь. Там наш молодой человек подошел к самому большому, хорошо освещенному шатру с распахнутым пологом и, объяснив стоящему снаружи часовому цель своего прихода, вошел внутрь и увидел трех офицеров высокого ранга, склонившихся над столом. Тогда он низко поклонился им от самого порога и сказал:
– Сеньоры, я пришел, чтобы спеть вам песни и сыграть на мандолине.
И офицеры радостно приветствовали его, говоря:
– Завтра нам предстоит сражаться, поэтому мы с радостью взбодрим свои сердца хорошей песней и укрепим таким образом дух наших людей.
И Родригес начал петь, стоя между шатрами возле огромного костра, к которому его отвели, и воины из всех палаток выходили наружу и собирались в круге света, а в темноте, за его пределами, их было так много, что Родригес не мог разглядеть всех. И он пел, обращаясь к окружившим его людям и к лицам, смутно белеющим в полутьме, пел им песни об их далеком доме, и хотя были эти песни на незнакомом для большинства языке, однако сложили их поэты древности – сложили о своих домашних очагах в долинах под удаленными от Пиренеев горами, где прошло их детство. И тоска давно умерших поэтов, жившая в этих звуках, воскресла вновь и понеслась домой, как возвращаются к своим гнездовьям ласточки, когда отбушуют зимние ветра, зазвучала эхом во всех сердцах, что стучали в ночной темноте вокруг лагерного костра, и каждый из воинов представил себе родной дом. Тогда Родригес снова тронул струны мандолины и заиграл мелодии, которые заставляют человека покинуть свой дом и идти на войну, и напевы эти поднимались высоко в небо вместе с пламенем костра, ибо мандолина знала, что делала. Каждый, кто сидел у огня, услышал, как мандолина говорит теми словами, какие были понятны и близки каждому.
Родригес закончил далеко за полночь, и, пока отлетающая музыка поднималась над лагерем, над темным кольцом людей и над их освещенными костром лицами, пока она уносилась прочь и, коснувшись колен Пиренейских гор, уплывала дальше – туда, где живет только эхо, лагерь ненадолго погрузился в тишину. И искры от костра летели строго вверх, а воины, что сидели вокруг, молча следили за тем, как они гаснут в вышине, ибо прежде они не замечали этого, так как мысли каждого из них были слишком далеко – там, куда позвала их мандолина.
А потом они разразились приветственными криками, а Родригес, поклонившись тому, в чью палатку он вошел, попросил позволения сражаться утром на их стороне.
Разрешение было легко ему дано, и, пока Родригес раскланивался и рассыпался в словах благодарности, он почувствовал, что Мораньо легко трогает его за локоть. Как только молодой человек отошел в сторонку вместе со своим слугой, слова толстяка Мораньо, вскипавшие в его голове и готовые хлынуть через край, были немедленно им сказаны.
– Не деритесь на стороне этих людей, – воскликнул Мораньо, – потому что, пока их враги готовятся к бою, они до полуночи слушают песни. Они не победят, сеньор, и что тогда будет с вашим замком?
– Мораньо, – ответил ему Родригес, – в том, что ты говоришь, есть зерно истины, и все же мы должны сражаться за правое дело. Как может быть так, чтобы одержали верх отвергшие песню? Против них должны ополчиться все достойные люди! Они же отвергли песню, Мораньо! Мы оба – и ты, и я – обязаны сражаться с такими до тех пор, пока рука способна удерживать меч.
– Конечно, сеньор, все это так, – кивнул Мораньо, – но как же тогда вы получите свой замок?
– Что касается замка, – ответил Родригес, – то когда-нибудь я непременно его завоюю, но только не тем, что откажусь от песен. Эти люди обрадовались моей музыке, в то время как те, другие, оттолкнули ее от себя прочь. Какой была бы жизнь, если бы добрые люди позволяли тем, кто пренебрегает песнями и музыкой, беспрепятственно жить и даже процветать?
– Этого я не знаю, сеньор, – ответил Мораньо, – но я бы очень хотел получить замок.
– Достаточно, – оборвал его Родригес. – Мы должны сражаться за тех, кто прав.
Так Родригес остался верен тем, кто слушал его пение, а они выдали ему шлем и нагрудник, способный, по их словам, противостоять любому мечу, а также предложили меч, который, несомненно, пронзит любой нагрудник, ибо в битве эти добрые люди не пользовались проворной шпагой. Родригес, однако, не отказался от своего славного победоносного клинка, историю которого так хорошо знал по древним песням и балладам и который он принес в такую даль, чтобы в честной битве дать ему вдосталь напиться крови. Юноша верил, что шпага – это ярко-голубой ключ к замку, который он должен завоевать.
А потом Родригесу дали добрую постель на земляном полу в шатре трех военачальников, куда юноша попал с самого начала, и этой чести он удостоился за тот подарок, который сделал всем воинам своей песней, а также потому, что был гостем и просил позволения сражаться на их стороне. И тогда при свете лампы Родригес немного полюбовался своей розой, которую нес от самого Нижнего Света, а потом заснул, и во всех его сновидениях неизменно присутствовали высокие башни замков.
Пришел рассвет, а юноша продолжал спать, однако к семи часам весь лагерь был уже на ногах и шумел, ибо, согласно договоренности с противником, битва должна была начаться в восемь. Тогда Родригес встал и легко позавтракал, ибо день, о котором он столько мечтал и от которого зависело все, на что он надеялся, наконец-то наступил, и его одолевало мелочное беспокойство о множестве самых разных вещей. Ощущение было таким, словно замок – розовый и прекрасный, каким он представлялся молодому человеку в его фантазиях, – выстудил своими огромными холодными камнями весь воздух вокруг себя, и Родригес, наконец-то прикоснувшись к нему ладонями, почувствовал вдруг промозглую сырость, о которой прежде не задумывался.
Но время незаметно подошло к восьми, и все его тревоги прошли. Вся армия выстроилась в ряд перед своими палатками, однако противник еще не был готов, и им пришлось ждать.
Когда наконец был дан сигнал к атаке, канониры выстрелили из пушек, стрелки разрядили мушкеты, и много солдат и с той, и с другой стороны полегло. Правый же фланг, где Родригес и Мораньо заняли места в общем строю, то ли из-за небольшой разницы в численности между двумя армиями, то ли из-за неодинаковости боевых порядков немного превосходил те силы, что противник собрал на левом краю. А когда во вражеском стане упало несколько солдат, сраженных мушкетными пулями, это преимущество стало еще более значительным.
После первого же залпа честные и благородные командиры этой армии посчитали, что в полной мере отдали должное новомодным изобретениям, которые отнюдь не почитались рыцарскими, и в дальнейшем больше не опускались до коварной
Родригес, бросившийся вперед со шпагой в руке, как только мушкеты были разряжены, заранее выбрал себе противника. Еще до того, как пороховой дым успел застлать поле боя, он очень внимательно рассмотрел воинов, стоявших в строю напротив, и выбрал из них одного, кто, судя по богатству одежды, должен был обладать одним из лучших замков. Красотой одеяния этот идальго, безусловно, затмевал всех своих соседей и производил впечатление человека, который владеет значительным богатством: на его фиалкового цвета камзол был наброшен изящный зеленый плащ, а шлем и кираса отличались тонкой работой. К нему-то и направился Родригес.
Они схватились, стоя в позиции нога к ноге, и их клинки со звоном столкнулись. Окажись в тот день рядом с ними поэт, и рассказ об их битве непременно дошел бы до тебя, читатель, несмотря на расстояние, которое отделяет нас от Пиренеев, и на пропасть столетий, которые пролетели с тех пор; моя же повесть – бледное переложение в прозе тех песен, что пели вам ваши нянюшки, – стала бы не нужна. Но никто из служителей муз не видел их битвы.