Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 35)

Для двуногих же путешественников у него нашлись и отговорки, и даже многочисленные извинения, но только не место для ночлега. То же самое повторилось и в трех или четырех других домах, которые стояли тесной группой возле дороги. И тогда, вопреки усталости, лихорадка Родригесова честолюбия погнала его дальше, хотя Мораньо готов был лечь и заснуть, не сходя с места. Кузнец принял их лошадей, и молодого человека не заботило, предоставят ли крышу ему самому или нет, ибо альтернативой ночлегу была дорога, неуклонно приближавшая его к войнам и к замку, который он должен был завоевать. Мораньо же неизменно позволял фантазиям, звавшим и манившим его господина, увлечь и себя, хотя еще немного, и он бы упал прямо возле дороги и проспал до утра. К счастью, они отошли всего на несколько миль от кузни, где остались лошади, когда по пути им попался высокий и темный дом, постучавшись в дверь которого они нашли прибежище на ночь.

Впустила их пожилая женщина, жена фермера, у которой нашлись и комната и матрас, но никакой кровати. Оба наших путешественника слишком устали, чтобы есть, поэтому, не спрашивая об ужине, поднялись за хозяйкой по певучей внутренней лестнице – совершенно темной, освещенной только свечой в ее руке и полной огромных, танцующих теней, – и оказались на чердаке. Здесь был матрас, который женщина постелила для молодого господина, и охапка сена для Мораньо, но, когда Родригес преодолел последнюю ступеньку и вступил на чердак, где широкая тень металась между огоньком свечи и непотревоженным мраком в углах, ему на мгновение показалось, будто романтика поманила его снова, поманила, несмотря на усталость и уныние, несмотря на возможность того, что сам его поход на войну есть чистое безумие; на долю секунды он ощутил, что огромные тени, стонущие под ногами доски и даже клочья паутины, свисающие с почерневших стропил, – все это вещи глубоко романтичные; осознал, что его все же ждет славное приключение и что все предметы и явления, заполняющие темный чердак, представляются ему волшебными и таинственными именно потому, что только в таком виде они сопутствуют молодости и славе. Но уже в следующий миг это ощущение исчезло, и Родригес даже не успел понять, откуда оно к нему пришло. И хотя он помнил его до седой старости, когда наконец постиг назначение множества вещей, он так и не понял, что общего романтика могла иметь с ночными тенями и шорохами пустой комнаты; единственное, что знал Родригес, так это то, что фантазии эти явились к нему откуда-то из-за границ понимания, от мудрости или от безумия.

Мораньо заснул первым, о чем свидетельствовал его громкий храп, заснул прежде, чем затихло эхо шагов старой фермерши, спускавшейся по лестнице; вскоре и Родригес последовал за ним в страну снов, где фантастические желания могли оживать совершенно свободно, не боясь света дня, и ему снилось, будто идет он по улице, вдоль которой выстроились замки – неправдоподобно громадные в жутком свете звезд, с дверями, слишком широкими для любых человеческих надобностей, с бастионами, подпирающими ночное небо. И была война, и Родригес должен был выбрать себе один из замков, но гаргульи[7] на карнизах выглядели слишком свирепо и испортили сон.

Одно сновидение сменялось другим с лихорадочной быстротой, как это бывает у чрезмерно усталых людей; они мчались наперегонки, подталкивали друг дружку, спутывались и плясали в одной пестрой компании; мириады и мириады их проносились над головой Родригеса серыми, неистовыми, туманными сонмищами, и с последним из них пришел рассвет.

Родригес встал с матраса скорее с чувством облегчения, что этот суматошливый отдых наконец прекратился, чем действительно освеженный. Оставив Мораньо храпеть, он спустился вниз и, дождавшись, пока пожилая женщина сготовит завтрак, снова поднялся на чердак, чтобы разбудить слугу.

Мораньо, даже проснувшись на охапке сена, остался привержен фантастическому путешествию своего господина, как верблюд остается верен долгому пути в Мекку. Его пробуждение, правда, сопровождалось ворчанием – так верблюд ворчит и фыркает на рассвете, пока на него, лежачего, нагружают поклажу, – однако ни на секунду Мораньо не усомнился, что их путь приведет обоих к победоносным войнам, где молодой господин завоюет себе замок, увенчанный великолепными башнями.

Завтрак подействовал на путников весьма благотворно, а когда пожилая женщина сообщила Родригесу, что до Каспе осталось меньше трех часов пешей ходьбы, они приободрились еще больше, ибо Каспе стоял на реке Эбро, бывшей для молодого человека чем-то вроде важного рубежа, преодолеть который в его воображении было так же легко, как Пиренеи. По какой дороге он пойдет после того, как окажется в Каспе, юноша пока не думал. И уже очень скоро Родригес пылко попрощался с пожилой женщиной и произнес множество цветистых фраз, которые долго оставались в памяти хозяйки; визит же двух путников стал одним из самых удивительных событий в истории этого дома и на протяжении многих лет оставался главенствующим среди воспоминаний, которые неощутимо витали среди стропил длинной чердачной комнаты.

Трех часов, чтобы дойти до Каспе, Родригесу и Мораньо не хватило, так как оба устали и шли не торопясь; ведь сколько бы человек ни сопротивлялся усталости, в конце концов всегда наступает время, когда она его одолевает. Сознание того, что Каспе, где они наверняка найдут место для ночлега, расположен очень недалеко, даже несколько поумерило нетерпение Родригеса. На ходу путники разговаривали, и оба пришли к мысли, что Ла Гарда, должно быть, отстала от них слишком намного, чтобы продолжать преследование.

Через четыре часа Родригес и Мораньо достигли берега Эбро и увидели Каспе совсем рядом, однако не отправились в город немедленно, а остановились пообедать на мягкой траве возле реки, ибо оба путешественника уже успели полюбить те зеленые скатерти, что стелила им земля.

Пора было определиться с дальнейшими планами. Страна мечты лежала еще довольно далеко, а они остались без лошадей.

– Может быть, вы купите лошадей, сеньор? – предложил Мораньо.

– Вряд ли мы сумеем переправить их через Пиренеи, – ответил ему Родригес, хотя в уме у него была более веская причина, а именно та, что на три золотых нельзя купить двух лошадей и седла. Не было у них в Каспе и никаких друзей, у которых они могли бы их нанять, и Мораньо призадумался. При этом он сидел на берегу Эбро и болтал ногами над водой.

– Сеньор, – сказал он некоторое время спустя, – эта река течет как раз туда, куда нам надо. Давайте поплывем в лодке, господин, и течение преспокойно доставит нас во Францию.

Заставить реку перевалить через горный хребет было посложнее, чем сделать то же самое с лошадьми. На кое-какие трудности этого предприятия Родригес и намекнул Мораньо, но тот, с трудом найдя решение, не мог так легко с ним расстаться.

– Но она же течет в нашу сторону, сеньор, – повторил он, пальцем указывая на Эбро.

В этот момент до слуха Родригеса и Мораньо донеслась песня, какую обычно поют гребцы на реке, двигаясь по течению, когда им не остается ничего, кроме безделья, и когда их ленивые мысли обращаются к предметам чувственным, и очень скоро наши путники увидели человека в ярком голубом шарфе, который плыл вниз по Эбро. На заре он рыбачил, а теперь возвращался домой.

– Сеньор, – сказал Мораньо, – этот мошенник сможет доставить нас куда нам надо.

Родригес, видя, что идея накрепко засела в голове Мораньо, решил, что факты помогут вышибить ее оттуда много быстрее, чем любой спор, и ничего не ответил.

– Поговорить с ним, сеньор? – спросил Мораньо.

– Да, – кивнул Родригес, – узнай только, сумеет ли он переправить нас на лодке через Пиренеи.

Так молодой человек дал слуге разрешение, которого тот добивался, и тогда ужасный крик вырвался из глотки Мораньо и настиг гребца. Лодочник – молодой парень с сильными, коричневыми от загара руками – лениво поднял голову и повернул в направлении Мораньо свои черные усы. И снова Мораньо окликнул его, после чего побежал вдоль берега, туда, куда течением сносило лодку; лодочник же стал править к нему. В конце концов Мораньо удалось убедить рыбака пристать к берегу, чтобы узнать, чего же хочет от него этот горлан; и вот уже лодка врезалась носом в дно в том месте, где в реку впадал ручей, и они с Мораньо принялись спорить и торговаться. Родригес же остался стоять там, где стоял, удивляясь, сколько же нужно времени, чтобы отговорить его слугу от пришедшей ему в голову нелепой идеи. Наконец Мораньо вернулся.

– Сеньор, – сказал он, – этот человек берется отвезти нас к самым Пиренеям.

– К Пиренеям?! – воскликнул Родригес. – Но Эбро впадает в море!

Именно так учили его в заведении Святого Иосифа.

– Он доставит нас туда и возьмет по золотому за каждый день, а грести будет по пять часов, – настаивал Мораньо.

На двоих у них было целых четыре золотых, но даже это не могло заставить Эбро свернуть на север. На самом деле, однако, оказалось, что Эбро, как и говорил Мораньо, тек в нужную им сторону еще на протяжении двадцати или тридцати миль, после чего сливался с рекой под названием Сегре и поворачивал на восток, зато русло Сегре вело как раз туда, куда они хотели попасть, – на север, хотя, чтобы достичь истоков, им пришлось бы выгребать против течения.