Лорд Дансени – Человек, который съел Феникса (страница 53)
В ту пору Бринли был младшим учителем в Этчестере. Как-то раз, во время летнего семестра, в день, который на его памяти ничем не отличался от всех прочих, причем накануне ничего особенного не произошло и, уж конечно, никаких излишеств он себе не позволял, – в урочный час Бринли вошел в классную комнату, направился прямиком к учительскому столу, чтобы взять нужную ему книгу, и секунду-другую не поднимал взгляда.
Когда же он наконец вскинул голову, глазам его предстало зрелище настолько удивительное, что Бринли не забыл его по сей день и уверяет меня, будто в его памяти все подробности этой сцены многолетней давности так же свежи и ярки, как и в тот, первый миг: он помнит всех до одного тогдашних мальчиков своей школы, если, конечно, здесь уместно слово «мальчики». Первое, что он увидел, подняв взгляд от стола, – это множество пустых мест на скамьях: ни одна не была заполнена. А в следующее мгновение обнаружилось, что сидят там никакие не мальчики, но судьи в мантиях, генералы в военной форме, адмиралы – и даже один епископ.
Бринли был настолько ошеломлен, что не нашелся, что сказать, – да и что тут скажешь-то? Очевидно, всех этих людей следовало выгнать из класса, ведь они, конечно же, не имели никакого права здесь находиться; но чтобы зеленый юнец да дерзнул ими командовать – немыслимо! И тут Бринли изумился еще больше: все эти важные особы, вооружившись перьевыми ручками, явно ждали, когда он начнет диктовать; и чем дольше разглядывал их Бринли, тем больше убеждался, что это – ученики и пришли они на урок. Но о чем же он мог им поведать?
В расписании значился урок латыни, но Бринли с одного взгляда понял (или так ему показалось), что большинство этих людей наверняка знают латынь куда лучше его; епископ так уж точно. Он не возражал бы прочесть лекцию о каком-нибудь поэте Августовского века[42] перед взрослой, и даже немолодой, аудиторией, но при одной мысли о том, чтобы чему-то учить этих судей и генералов, рассевшихся на скамейках для маленьких мальчиков, у бедняги язык отнялся. Однако нельзя же молчать до бесконечности! Все явно чего-то ждали. И тут Бринли, который от смущения не мог и рта раскрыть, внезапно углядел одного-единственного мальчика.
Мальчиком этим оказался Моксли: впоследствии он стал поэтом, но на тот момент был четырнадцатилетним подростком – единственным в классе, кроме самого Бринли, кому не исполнилось еще пятидесяти. Утопающий, как известно, за соломинку хватается: так вот Моксли попался под руку очень кстати – все равно что крепкое надежное бревно, дрейфующее к обессиленному пловцу, когда гибель, казалось бы, неизбежна.
– И что ты тут делаешь? – спросил он у Моксли, ведь Моксли на скамейке рядом с епископом смотрелся в высшей степени странно, хотя, по чести говоря, он-то как раз находился в нужном месте в нужное время: только он один из всего класса и выглядел так, как должно – в полном соответствии с ожиданиями Бринли.
– Я грежу, сэр, – объяснил Моксли.
– И о чем же, скажи на милость? – осведомился Бринли. – Вечно ты в облаках витаешь!
– Мне пригрезилось вот это все, сэр, – отозвался Моксли, обводя взглядом комнату.
– Давай-ка займись уже делом, – велел Бринли.
Моксли уткнулся в книгу – и генералы и судьи поблекли и растаяли, и пустые места на скамьях заполнились; перед Бринли снова сидел его класс.
Сдается мне, пережитое потрясение не прошло для Бринли бесследно, ведь обычно он был человеком справедливым; а может, он просто испугался, как бы мальчики не заподозрили, что на полминуты он словно бы помутился рассудком. Так или иначе, но он задал Моксли переписать какую-то оду в наказание за рассеянность.
Железная дверь
Будучи совсем еще юным студентом в колледже Святого Хильдебранда, Альфред Питерс считал, что маститые старцы ведут себя совершенно по-детски. Не то чтобы он был так уж предубежден против старших – нет, к такому выводу он пришел в результате наблюдений: Питерс заметил, что почтенные ученые мужи рассказывают друг другу нелепые детские байки, со всей очевидностью в них верят и распространяют дальше. Какая-нибудь совершенно дурацкая выдумка передавалась из уст в уста на протяжении многих поколений – и сохранялась в веках. И судил он рассказчиков соответственно. Одна такая наивная байка, которую Питерс услышал, впервые попав в колледж Святого Хильдебранда, словно бы подкрепила уже сложившееся у него мнение о маститых старцах. Те, кто рассказывал ему эту историю, по-видимому, свято в нее верили, притом что казалась она сущей бессмыслицей. Может, на тот момент Питерс еще не вполне определился со своей нелестной оценкой, но это решило дело.
В наружной стене колледжа была железная дверь, ключ от которой имелся только у архиректора; и рассказывали, будто, как только архиректор поймет, что у него уже недостает сил закрыть железную дверь, он должен уйти в отставку. Питерс посчитал эту байку полным вздором, но на всякий случай, справедливости ради, решил сперва проверить сам, тяжело ли эта дверь закрывается. И вот однажды он слонялся рядом с железной дверью в тот час, когда архиректор, человек устойчивых привычек, вот-вот должен был войти. В некотором смысле это был судьбоносный для Питерса день, потому что с помощью этого небольшого эксперимента он вознамерился установить, истинно поверье или ложно и имеет ли вес мнение тех, кто его пересказывает. Пунктуальный архиректор явился минута в минуту, открыл дверь ключом и вошел.
– Позвольте помочь вам закрыть дверь, сэр, – предложил Питерс.
– Спасибо, – поблагодарил архиректор и подождал немного, дабы убедиться, что студент все сделал как надо.
Питерс закрыл дверь, и каждый пошел своим путем.
– Да я эту дверь одним мизинцем левой руки закрыл, – рассказывал впоследствии Питерс своим друзьям. – Вся эта история – чушь несусветная!
– Ну так в старости силы уже не те, – предположил один из студентов.
– Не говорите мне, что человек, сколько бы уж ему ни было лет, не сумеет закрыть дверь двумя руками, если я могу это сделать одним левым мизинцем! – заявил Питерс.
И юнцы согласно закивали, признавая, что Питерс убедительно доказал свою правоту.
Шли годы; Питерс окончил колледж. Годы ускорили бег; в один прекрасный день он сделался штатным преподавателем колледжа Святого Хильдебранда. Он все еще не забыл ту забавную, но довольно-таки бессмысленную байку. А годы замелькали еще быстрее, промчалось еще сколько-то лет, и вот однажды он и сам стал архиректором.
Но история про дверь по-прежнему забавляла его своей бессмысленностью.
И вот в один прекрасный день его вдруг осенило. Может, конечно, эта мысль подкрадывалась к нему на протяжении многих лет, а Питерс ее просто не замечал, пока она не укрепилась в его сознании. Мысль состояла в том, что, по самым что ни на есть естественным причинам, дверные петли наверняка проржавели куда сильнее, нежели во времена его молодости. Ведь с дверью под открытым небом иначе и быть не может! Архиректор, конечно, распорядился бы, чтобы петли смазали, – да только ему не хотелось привлекать лишнего внимания к суевериям, связанным с пресловутой дверью, ведь такая нелепица не пойдет на пользу молодым умам, образование которых ему доверено.
Так что, вместо того чтобы уточнить, смазаны петли, как обычно, или нет, архиректор решил, что проще будет просто-напросто затратить чуть больше усилий, закрывая дверь. Именно так он и поступил. Порою ему хотелось, чтобы какой-нибудь молодой студент предложил помочь ему с дверью, как сам он некогда пришел на подмогу архиректору, который вот уже сорок лет как в могиле. А ведь когда-то казалось, что сорок лет – такой большой срок! Если он и закрывал дверь с некоторой натугой, так что ж? – всегда можно было сократить на несколько сотен ярдов ежедневную прогулку.
Примерно с год все шло хорошо. А на следующий год архиректор еще больше ограничил свои прогулки, по-прежнему считая, что лучше принять эти мелкие меры предосторожности, нежели отдать распоряжение смазать петли – и всколыхнуть тем самым дурацкие суеверия, связанные с железной дверью. Тем более что, как-то раз осмотрев петли, архиректор заметил явные следы того, что петли смазывали совсем недавно. Впрочем, Питерс упрямо твердил себе, что следы эти на самом-то деле ровным счетом ничего не доказывают. Ведь факт оставался фактом: дверь закрывалась еще тяжелее, нежели прежде; не в пример тяжелее, причем даже летом.
А зимой закрывать дверь стало еще труднее. Труднее! Прежде Питерс никогда не позволял себе употребить слово «трудно» по отношению к железной двери, даже в мыслях! Что трудного в том, чтобы закрыть дверь, – абсурд какой-то! Его прогулки вне колледжа, и без того недолгие, теперь сделались еще короче, так что физически Питерс за пределами колледжа почти не бывал, а в мыслях колледж Святого Хильдебранда воплощал для него весь мир, по краям обрамленный туманными сумерками, – то был город, в котором находился колледж.
Даже выходя поразмяться, архиректор не отрывался от колледжа: он касался стены правой рукой на пути оттуда или левой рукой по дороге обратно. Для архиректора покинуть колледж Святого Хильдебранда было все равно что уйти из мира; собственно, он охотнее думал о смерти, чем об отставке.