Лорд Дансени – Человек, который съел Феникса (страница 26)

Они-то и обнаружили, что сила притяжения планет, воздействующая на соседей и заставляющая их постепенно смещаться с орбиты, неизменно уравновешивается другими силами притяжения, которые и возвращают небесные тела на круги своя. И это правильно: так и должно быть. Однако одно блуждающее небесное тело – комета или астероид, зовите как хотите, – в этой формуле задействовано не было и не двигалось в едином ритме с прочими планетами, но скорее, несмотря на небольшой размер, мягко тянуло планеты к себе, медленно уводя их прочь от орбит, и продолжалось это более трех тысяч лет. А притяжение этого блуждающего небесного тела, вопреки планетарному закону, не уравновешивалось ничем.

Узнайте же, что имя Мерблтуэйт – это не более чем псевдоним, равно как и Джапкенс. Узнайте также, что на нашей Земле испокон веков действуют начала или силы под названием Риммон и Ахриммон, и первый из них – на стороне богов, а второй ведет с ними нескончаемую войну. Так вот, мистер Мерблтуэйт – не кто иной, как Риммон, вечный и неизменный, пусть он и скрывается за бессчетными псевдонимами с тех пор, как впервые пустился в странствия, а мистер Джапкенс – Ахриммон; один – за богов, второй – против богов и всей гармонии, будь то среди небесных сфер или у людских очагов.

И вот что было суждено Джапкенсу: ежели в течение хотя бы семи дней он не сможет творить свои заклинания, тогда восторжествует справедливость, и боги отзовут свою комету, и вновь упрочат гармонию небесных сфер, что медленно и неуклонно убывает. Так Риммон восторжествует над Ахриммоном, и пророчество будет исполнено. И на протяжении трех с половиной тысяч лет духи Праведных Судий никак не могли сыскать Джапкенса.

Те, кто насмехается над Праведными Судьями, считают их недоумками. Однако ж, будь это так, дух Риммона, заключенный в Мерблтуэйте, накинулся бы на Джапкенса и, ослепленный яростью, совершил бы грубую ошибку. Ведь Джапкенс добился бы, чтобы Мерблтуэйта бросили в тюрьму, и тем самым обезопасил бы себя на целую инкарнацию, никак не меньше. Однако ж вышло иначе. Ведь Мерблтуэйт набрался мудрости за свои сорок инкарнаций и хорошо знал порядки Англии.

Потому Мерблтуэйт выждал подходящего момента, не спуская с Джапкенса глаз, и, как только мимо прошел полицейский, обратился к нему; и заговорил негромко, с улыбкой, в спокойной и приятной манере, и передал Джапкенса в руки полиции. Мерблтуэйт обвинил его в краже своего автомобиля, ведь мудрость многих инкарнаций подсказала ему, в каком именно теле обосновался Ахриммон и какую именно машину такое тело купит; и описал он – описал совершенно точно! – собственный автомобиль Джапкенса. Когда же машину обнаружили и оказалась она именно такова, как говорил Мерблтуэйт, Джапкенса отправили в тюрьму – дожидаться, пока дело его рассмотрят те, кому это доставляет удовольствие.

Прошло семь дней и даже больше; и Джапкенс не творил заклинаний, ведь не мог он подняться на возвышенность, и воскурить благовония, и увидеть прямо над собою звезды – во всем этом было ему отказано, а как же тогда прикажете заклинать? – и боги отозвали комету. Когда же разбирательство закончилось, в тюрьму бросили Мерблтуэйта, где он и пребывает по сей день. Да только что ему за забота, раз планеты по-прежнему благополучно движутся по орбитам своим? А если тюрьма ему порядком надоест, ему всего-то и надо, что умереть и, обретя свободу, перейти к сорок первой из своих инкарнаций; или отбросить все эти игрушки и, исполнив свой долг, с триумфом возвратиться к богам.

Страшный сон

Когда я навестил сэра Джефкота Инлея в его особняке, он уже шел на поправку. Болезнь, по счастью, оказалась непродолжительной, хотя и тяжкой, и прелюбопытной, если, конечно, такой эпитет применим к недугу, который сразил и вывел из строя человека столь выдающегося, занятого важнейшей работой. Однако ж хоть слово «прелюбопытный» здесь не совсем уместно, эта болезнь заинтересовала бы ученого, исследующего необычные патологии, ведь перед нами один из тех редких случаев, когда недомогание было вызвано сном.

Нет причин предполагать, что это сон явился следствием лихорадочного состояния, а не наоборот. На сей счет сэр Джефкот высказался совершенно однозначно: он лег спать абсолютно здоровым, и ему приснился сон, обернувшийся для него тяжким потрясением, от которого он оправился не раньше чем через две недели. Сон был на диво ярким, и сэр Джефкот, конечно же, даже не подозревал, что спит.

Ему казалось, будто он еще не ложился, а почему в спальне его горит свет, он даже не задумывался. На прикроватной тумбочке он заметил телеграмму, но не стал задаваться вопросом, как она туда попала, – наверное, кто-то принес ее туда еще до того, как сэр Джефкот пошел спать, и с тех пор она так там и лежит. Он вскрыл телеграмму: внизу обнаружились три подписи – секретаря Управления текущих дел, главы Скотленд-Ярда и Уильяма, епископа Бильчестерского. В телеграмме со всей определенностью говорилось, что в течение ближайших пяти лет в стране не будет никакой преступности.

Текст, сформулированный куда более четко и внятно, нежели обыкновенно в телеграммах, не оставлял места недопониманию. Но, хотя сэр Джефкот понял телеграмму правильно, весь смысл происходящего и всю серьезность последствий, угрожающих ему самому, он осознал далеко не сразу. Если он и не лучший из адвокатов уголовного суда, равных ему найдется немного. Защиту он выстраивает мастерски. И, как бы уж критики ни порицали красочные риторические фигуры, коими он разукрашивал свою защитительную речь, сколь многие убийцы и их родные и близкие вспоминают о нем у своих домашних очагов не иначе как с признательностью!

Те его фразы, на которые обрушиваются критики, которые высмеивал обвинитель и которые сбивали с толку судью, кое-кто до сих пор вспоминает, удовлетворенно посмеиваясь. А теперь вот пришла телеграмма от епископа, из Управления текущих дел и из Скотленд-Ярда, с извещением о том, что преступность приостанавливается на пять лет!

Сэру Джефкоту было пятьдесят пять; на пять лет у него отберут средства к существованию; по истечении этого срока уголовный суд заполонят желторотые юнцы, трудившиеся не покладая рук, так же, как сам он – тридцать пять лет назад; а ему уже исполнится шестьдесят. Он со всей отчетливостью представил себе, сколько ему придется работать в шестьдесят лет, чтобы удержаться на своем месте, и с еще более ужасающей ясностью осознал свое финансовое положение – почти полное отсутствие какого-либо дохода.

Он зарабатывал тридцать тысяч в год, но бережливость облагается в Англии налогом еще более высоким, чем даже алкоголь, а сильнее порицается разве что кокаин, так что отложить на черный день ему ничего не удалось. Что за жуткий сон! И однако ж в мыслях у него слабо затеплилась надежда, точно бледный луч солнца в день, отданный на откуп дождю. Сэр Джефкот кинулся к телефону и набрал номер епископа Бильчестерского.

– Это правда?

В трубке тотчас же послышался звучный голос епископа, раскатисто и выразительно проговаривающий каждый слог:

– Боюсь, что да.

– Я не совсем то имел в виду, – объяснял впоследствии епископ; однако что до долгосрочной отмены преступности, тут ни малейших сомнений не оставалось.

Тогда сэр Джефкот позвонил в Скотленд-Ярд: там ему рассказали, из какого источника получена информация. Исходит она от Церкви, а не от самого епископа; явлена в пророчестве; вот уже неделю как проверяется лучшими умами Скотленд-Ярда и, несомненно, верна. Сэр Джефкот выслушал новости, нимало не удивившись и даже не усомнившись; вот только, поскольку дело напрямую касалось его будущности, он все-таки позвонил в Управление текущих дел, чтобы убедиться наверняка, и получил подтверждение, разрушившее его последние надежды.

Тогда он оставил телефон в покое и вернулся в постель и к своим мрачным размышлениям, тем более живым и ярким, что дело происходило во сне. Он раздумывал о ближайших пяти годах, о том, что у него отнимут средства к жизни и окажется он в том же положении, что и плотник, разом лишившийся всех своих досок. Тщетные надежды проносились в его голове, точно опадающие в лунном свете листья, что неяркими бликами мелькают в лесу, – тщетные надежды на то, что людей все равно будут привлекать к суду – по ложным обвинениям, даже если ничего дурного они не сделали, – а он будет их защищать; но все эти надежды вскоре канули во тьму.

Любой молодой олух способен защитить невиновного; а вот такое красноречие, как у него, его хваткий ум, его блестящий талант – не для тривиальных случаев. Не копать же землю бритвой… Бритва! Слово это ослепительно вспыхнуло в сознании сэра Джефкота. Вот оно – то, что отвратит пять лет нищеты; ему не придется видеть, как увядают надежды его юности; долгий путь к голодной смерти или к богадельне – не для него! Лучше голод, думал сэр Джефкот; но как знать, что сулит ему судьба?

Слишком поздно ему осваивать новую профессию и снова расталкивать толпу на пути к своей нише. Поздно, слишком поздно для всего, кроме бритвы. Только она одна сможет спасти его от снисходительной жалости друзей и от притворного великодушия врагов – эти видения вспыхивали перед внутренним взором сэра Джефкота со сверхъестественной отчетливостью. Быстрая и безболезненная смерть от бритвы – или бесконечно долгое нисхождение к нищете и дальше – к голодной смерти. Кто бы усомнился в выборе? В комнате нашлась бритва старого образца: ею он некогда брился – до того, как появились безопасные бритвы, в ту пору, когда он нарабатывал себе имя, которое возможно создать лишь единожды. Для его целей старое лезвие было все еще достаточно острым.