Лоран Бине – Седьмая функция языка (страница 45)
Это немного обнадеживает Симона, который совершенно не представляет, о чем могут
Помимо тонкостей языка, разумеется. М-да…
В лекции Морриса Цаппа все больше «дерридеанства»: теперь он утверждает, что понять сообщение – значит его дешифровать, поскольку язык это шифр. Между тем «дешифровка всегда означает новое шифрование». Так что ни в чем нельзя быть уверенным, особенно в том, что два собеседника понимают друг друга, ведь никто не может знать наверняка, что он употребляет слова в точности в том смысле, что и его визави (в том числе на одном языке).
Ну вот, приехали, – думает Симон.
И тут Моррис Цапп выдает эту мощную метафору, а англичанин переводит: «В целом разговор – это партия в теннис, разыгранная пластилиновым мячом, который, перелетая сетку, каждый раз принимает новую форму».
Симон чувствует, как под ним деконструируется пол. Он выходит покурить и натыкается на Слимана.
Молодой араб ждет конца лекции, чтобы поговорить с Морисом Цаппом. Симон спрашивает, о чем тот хочет спросить. Слиман отвечает, что не привык никого ни о чем просить.
64
«Или вот действительно парадокс: ведь так называемая континентальная философия в США сегодня куда популярнее, чем в Европе. Здесь Деррида, Делез и Фуко – бесспорные звезды кампусов, а во Франции их не проходят на филфаке и презирают преподы философии. Здесь же их изучают на английском. Для кафедр английского языка French Theory стала орудием мятежа, из пятого колеса в телеге гуманитарных наук превратилась в дисциплину, объемлющую все остальные, ведь теория исходит из постулата о том, что язык – основа всего, и значит, изучение языка – это изучение философии, социологии, психологии… Это и есть тот самый linguistic turn. Философы сразу занервничали и тоже давай вгрызаться в языкознание – все эти Сёрлы, Хомски, сколько времени они тратят, чтобы размазать французов, требуют от них ясности – „что выношено, то звучит яснее“[322] – и демистификаций типа „ничто не ново под луной, все уже сказал Кондильяк[323], то же самое говорил Анаксагор[324], и все это они слямзили у Ницше“. Мэтрам кажется, что какие-то фигляры, шуты и шарлатаны украли у них славу, и их это, естественно, злит. Но, надо признать, Фуко все же сексуальнее Хомски».
(Неизвестный студент, из разговора в кампусе.)
65
Уже поздно, весь день прошел в череде лекций, публика была многочисленной и внимательной, и вот кампус на время перестает бурлить. Здесь и там из темноты доносится смех пьяных студентов.
Слиман лежит один в комнате, где они с Фуко поселились, и слушает плеер в наушниках, когда раздается стук в дверь: «Sir? There is a phone call for you»[325].
Слиман осторожно выглядывает в коридор. Первые предложения он уже получил, и, может, потенциальный покупатель готов дать больше. Он снимает трубку, подвешенную на стене.
Фуко на том конце провода в панике, еле выговаривает слова: «Забери меня! Опять то же самое.
Как Фуко умудрился найти в этой дыре гейский клуб, да еще садомазо, для Слимана загадка. Он садится в такси и попадает в заведение под названием «Уайт синк»[326], в нижней части города, на окраине. Посетители в кожаных штанах и фуражках а-ля «Village People»[327] – атмосфера Слиману, пожалуй, заранее нравится. Здоровый бугай с плеткой предлагает его угостить, но Слиман вежливо отказывается: ему нужно пройти по помещениям в глубине. Он находит Фуко – тот под ЛСД (Слиман тут же видит симптомы), сидит на полу, обхватив колени, вокруг него три или четыре американца (взгляды и позы – участливо-вопросительные), сам – полуголый, на спине – жирные красные полосы, ни черта не соображает и только твердит: «Я забыл английский! Меня никто не понимает! Вытащи меня отсюда!»
Таксист не хочет везти Фуко – очевидно, боится, что его вырвет на сиденье, или просто не любит педиков, так что Слиман заставляет философа встать и опереться на свое плечо – в отель они возвращаются пешком.
Итака – небольшой город, всего тридцать тысяч жителей (и еще столько же студентов в кампусе), но довольно протяженный. Идти далеко, на улицах ни души, бесконечная вереница деревянных и в принципе однотипных домов с обязательным диваном или креслом-качалкой на террасе, с пустыми бутылками из-под пива на низких столах и переполненными пепельницами. (В США в 1980 году еще курят.) Каждые сто метров – деревянная церковь. По пути они переходят несколько ручьев. Фуко всюду мерещатся белки.
Поравнявшись с ними, притормаживает полицейская машина. Сквозь свет наставленного фонаря Слиман различает подозрительные взгляды. Он со смехом рассказывает по-французски какую-то чушь. У Фуко урчит в животе. Слиман знает, что опытный глаз не обманется, не примет человека, повисшего у него на плече, за обычного пьяного: ясно, что лысого круто вштырило. Лишь бы у Фуко не было при себе ЛСД. Патруль думает. И едет дальше, проверять их не стали.
Наконец они попадают в центр. Слиман покупает Фуко вафли в diner[328], которую держат мормоны. «Fuck Reagan!»[329] – орет Фуко.
Подъем по холму занимает час, и это еще спасибо Слиману, который сообразил срезать через кладбище. Фуко всю дорогу твердит: «Один старый добрый клубный сэндвич и коку…»
В коридоре отеля на него накатывает приступ страха: перед отъездом он как раз посмотрел «The Shining»[330]. Слиман укладывает его, Фуко требует поцелуй и видит во сне греко-римских борцов.
66
«Я говорю так, не потому что я иранец, но Фуко – он несет полную чушь. Хомски прав».
(Неизвестный студент, из разговора в кампусе.)
67
Выходя с лекции Сиксу о женском почерке в литературе, Симон разговорился с молодой еврейкой – лесбиянкой и феминисткой. Ее зовут Юдифь[331], она из венгерской еврейской семьи, пишет диссертацию по философии и, как выяснилось, интересуется перформативной функцией, которую видит в патриархальном праве на использование скрытой формы перформатива при ассимиляции культурной конструкции по модели моногамной гетеросексуальной пары: если проще, она полагает, что белому гетеросексуальному самцу достаточно сказать «это так» – и
Перформативен не только акт посвящения в рыцари, здесь еще и риторическая уловка – конечное соотношение сил превращается в очевидность, заданную веками.
А главное – «природой». Природа – вот зло. Убойный аргумент реакционеров: «это против природы» – слегка осовремененный вариант для всего, что раньше считали противным божественной воле. (К 1980 году Бог даже в США несколько подустал, зато реакция всегда готова к бою.)
Юдифь: «Природа – это боль, болезнь, жестокость, варварство и смерть. Nature is murder[332]». Она смеется, спародировав слоган пролайферов[333].
Симон поддакивает по-своему: «Бодлер ненавидел природу». У нее широкие скулы, стрижка как у прилежной студентки, да и на вид отличница из Сьянс По[334], только при этом радикальная феминистка и, как Моник Виттиг[335], недалека от мысли, что лесбиянка – не женщина, поскольку женщина позиционируется как
Появляется Байяр, он прозевал лекцию Сиксу, потому что пошел на тренировку хоккейной команды, говорит – хотел проникнуться атмосферой кампуса. Он держит полупустую банку пива и упаковку чипсов. Юдифь смотрит на Байяра с любопытством и, вопреки ожиданиям Симона, без видимой неприязни.
«Лесбиянки – не женщины и этим вас раздражают, с вашим фаллоцентризмом». Юдифь смеется. Симон смеется вместе с ней. «Вы о чем?» – спрашивает Байяр.
68
«Да сними ты эти темные очки, солнца нет, сам видишь, что погода отвратная».
Миф мифом, а Фуко все же совсем не в форме после подвигов вчерашней ночи. Он макает большое печенье с орехом пекан в двойной эспрессо, очень даже приличный. Слиман рядом – у него чизбургер с беконом под соусом из голубого сыра.
Постройка стоит на холме, сразу за входом на территорию кампуса, с противоположной стороны от ущелья с перекинутым через него мостом, откуда студенты в депрессии порой бросаются вниз. Не совсем понятно, пивная это или кафе. Сомнения есть, и Фуко, не утративший любознательности, хоть у него и раскалывается череп, просит принести пива, но Слиман заказ отменяет. Официантка, видимо, привыкла к капризам visiting professors[336] и прочих звезд кампуса, она пожимает плечами и, разворачиваясь на сто восемьдесят, автоматически чеканит: «No problem, guys. Let me know if you need anything, OK? I’m Candy, by the way»[337]. «Hello, Candy. You’re so sweet»[338], – бормочет Фуко. Официантка не слышит и, быть может, for the best[339], – думает философ, заодно убедившись, что к нему вернулся английский.
Кто-то касается его плеча. Он поднимает глаза и из-под очков узнает Кристеву. У нее в руке дымится кружка размером с термос. «Как дела, Мишель? Давно не виделись». Фуко мгновенно успевает собраться. Черты его лица упорядочиваются, он снимает очки и награждает Кристеву своей знаменитой белозубой улыбкой. «Юлия, ты блистательна». И спрашивает, словно они расстались только вчера: