Лоран Бине – Седьмая функция языка (страница 25)
Байяр пришел побеседовать с ним по совету Симона, поскольку он родился в Болгарии.
Он вырос в тоталитарной стране, отчего, по всей видимости, у него развилось обостренное гуманистическое сознание, нашедшее выражение даже в его лингвистических теориях. Так, он полагает, что настоящий расцвет риторики возможен только при демократии, поскольку для этого нужно дискуссионное пространство, которого по определению не дает монархия или диктатура. Как доказательство, в императорском Риме, а затем в феодальной Европе ораторское искусство отказалось от задачи убеждения и от приоритета внимания к собеседнику, сосредоточившись на речи как таковой. От выступления уже не ждали эффекта, лишь бы оно было красивым. Политические установки сменились сугубо эстетическими. Иными словами, риторика стала поэтической. (Именно ее назвали «второй риторикой»[140].)
На безупречном французском, но все еще с хорошо заметным акцентом, Тодоров объясняет Байяру, что, насколько ему известно, болгарские спецслужбы (КДС) активны и опасны. Они пользуются поддержкой КГБ и действительно могут проводить весьма изощренные операции. Папу Римского они вряд ли уберут, но с другими неудобными личностями справятся, будьте уверены. И если речь о происшествии с Бартом, ему непонятно, причем тут они. Чем французский литературовед мог привлечь их внимание? Барт не занимался политикой и никаких связей с Болгарией не имел. Да, он побывал в Китае, но нельзя сказать, что после этого сделался маоистом – так же, как и противником учения Мао. Он не Жид и не Арагон. По возвращении из Китая больше всего Барта возмущало – Тодоров хорошо это помнит – качество питания на борту «Эр Франс»: он даже хотел написать об этом статью.
Байяр вынужден признать, что Тодоров указал на главную сложность, с которой столкнулось следствие: мотив. Но ему также ясно, что за недостатком другой информации придется использовать имеющиеся улики – пистолет, зонт, – и хотя геополитического следа в убийстве Барта априори не видно, он продолжает расспрашивать болгарского критика о спецслужбах на его родине.
Кто их возглавляет? Некий полковник Эмил Христов. Какая у него репутация? Не особенно либерален; впрочем, и в семиологии не силен. У Байяра неприятное чувство, что он зашел в тупик. По сути, будь эти два киллера марсельцами, югославами или марокканцами, что бы это дало? Байяр, сам о том не догадываясь, мыслит структуралистски: он задается вопросом, является ли болгарская составляющая релевантным критерием. Он мысленно перебирает в голове другие имеющиеся данные, с которыми еще не работал. И для очистки совести спрашивает:
– Вам имя София что-нибудь говорит?
– Да, это город, где я родился.
Значит, все-таки есть болгарский след.
В этот момент появляется красивая молодая рыжеволосая женщина в халате и проходит через комнату, негромко поздоровавшись с гостем. Похоже, у нее англоязычный акцент. Очкастый мудрила не промах. Байяр невольно улавливает беззвучный эротический унисон, соединивший это англоговорящее видение с болгарским критиком: ясно, что их связь – не то чтобы это имеет значение, просто профессиональный рефлекс, – только-только зарождается, либо это адюльтер, либо и то и другое.
Раз уж пришел, стоит спросить, говорит ли о чем-нибудь Тодорову «эхо» или «эко» – последнее, что произнес Хамед. А болгарин вдруг: «Да. От него есть новости?»
Байяр смотрит непонимающе.
– С Умберто все хорошо?
43
Луи Альтюссер держит в руке ценный документ. Партийная дисциплина, к которой он приучен, менталитет прилежного ученика, годы послушания в бытность военнопленным не позволяют ему прочесть загадочное содержимое. Но в то же время ему присущ совсем не коммунистический индивидуализм, любовь к секретам, да и вообще он известный жулик – все это подзуживает его развернуть бумагу. Если бы он это сделал – притом что не уверен, но догадывается о содержании, – то этим поступком продолжил бы длинную историю пройдошества, начавшуюся с сочинения по философии, за которое он обманом получил семнадцать баллов из двадцати на подготовительных курсах в Эколь нормаль (из этого эпизода во многом сложилась его персональная мифология, фигура самозванца, недаром он постоянно его вспоминает). Но он побаивается. Знает, на что они способны. И из благоразумия (думая про себя: трус) решает не читать.
Только вот где это спрятать? Глядя на бардак у себя на столе, он вспоминает По[141] – и кладет документ в конверт из-под какой-то рекламы: например, из соседней пиццерии, а может, банка, я точно не помню, что именно совали тогда нам в ящики, главное – он оставляет конверт на виду, прямо на столе, среди вороха рукописей, рабочих материалов и черновиков, которые так или иначе посвящены Марксу, марксизму, но чаще всего – с целью подкрепить «на практике» его новоиспеченную антитеорицистскую автокритику – содержат примеры алеаторной материальной связи между общественными движениями, с одной стороны, и идеологией, которую они для себя выбирают или формируют, с другой. Надежнее места для письма не найти. Есть здесь и кое-какие книги: Макиавелли, Спиноза, Реймон Арон[142], Андре Глюксманн… Видно, что эти читаные, в отличие (он часто об этом думает, терпеливо, по кирпичику взращивая в себе комплекс самозванца) от большинства из того множества книг, которые украшают его стеллажи: Платон (его он все же читал), Кант (не читал), Гегель (пролистал), Хайдеггер (просмотрел), Маркс (прочел первый том «Капитала», второй не трогал) – и все в таком духе.
Слышно – проворачивается замок, вернулась Элен.
44
«По какому поводу?»
Вышибала как вышибала, такой же, как все, только на нем шерстяной шарф, и сам он европеоид, неопределенного возраста, лицо землистое, во рту сигарета, а взгляд – не тот, пустой, направленный куда-то вдаль, как будто вас перед ним нет, но какой-то недобрый и, кажется, обращенный вам в душу. Байяр понимает, что не сможет предъявить удостоверение: нужно сохранять инкогнито, если хочешь увидеть, что происходит за этой дверью, и он уже готовится сочинить какую-нибудь чушь, но Симона вдруг осеняет, и он опережает напарника: «Ке Эл».
Скрип дерева, дверь открывается, вышибала делает шаг назад и неоднозначным жестом приглашает их войти. Они попадают в сводчатый подвал, где пахнет камнем, по́том и сигаретным дымом. Людей внутри много, как бывает перед концертом, но пришли они вовсе не посмотреть на Бориса Виана, а эти стены уже не помнят звуков джаза, которые некогда от них отражались. Вместо этого под нестройное гуденье голосов чей-то голос фиглярски декламирует перед представлением:
Байяр вопросительно смотрит на Симона. Симон шепчет ему на ухо: то, что пытался произнести Барт, – вовсе не криминалистический термин, а начальные буквы: «Клуб Логос». Байяр смотрит с уважением. Симон скромно пожимает плечами. Голос продолжает разогревать публику:
Байяр подруливает к седовласому старичку, у которого не хватает двух фаланг на левой руке. Стараясь, чтобы интонация не выдавала в нем профи, но и не прикидываясь туристом, он спрашивает: «Что здесь будет?» Во взгляде старика – ни тени неприязни:
– В первый раз? Тогда советую: просто посмотрите. Не бросайтесь сразу записываться. Спешить некуда, разберитесь сначала. Слушайте, учитесь, совершенствуйтесь.
– Записываться?
– Конечно, всегда можно устроить дружеский поединок, это ни к чему не обязывает, но если вы ни разу не посещали собрания, лучше побыть зрителем. Впечатление, которое вы оставите о себе в первой схватке, заложит основу вашей репутации, а репутация – это важно: это ваш
Он затягивается, защемив сигарету двумя обрубленными пальцами, а невидимка на разогреве, где-то в темном углу, под каменными сводами, продолжает рвать глотку: «
Симон спрашивает у старика, каковы правила игры. Тот объясняет: любое состязание – это поединок, выбирается тема – обязательно с «закрытой» формулировкой, когда есть вопрос, на который можно ответить только «да» или «нет», чтобы у соперников были противоположные позиции.
«
Первая половина вечера состоит из дружеских поединков. Настоящие бои откладывают под конец. Обычно – один, иногда два, реже три, но тоже бывает. Теоретически количество официальных битв не ограничено, но, по вполне понятным причинам, которые, по мнению старичка, объяснять не нужно, очередь из желающих не выстраивается.