Лоран Бине – Седьмая функция языка (страница 27)
«Из Платона».
Затем молчит, довольно долго, так что возникает дискомфорт, всегда сопровождающий затянувшееся молчание. А почувствовав, что публика задается вопросом, почему он так небрежно тратит драгоценные секунды, отведенные ему для выступления, продолжает:
«Мой уважаемый соперник приписал цитату Сократу, но ведь вы сами заметили неточность, не так ли?»
Пауза.
«Он хотел сказать – из Платона. Без манускриптов которого Сократ, его учение и блестящая апология устной речи в диалоге „Федр“, процитированная моим уважаемым соперником почти дословно, остались бы нам неведомы». Пауза.
«Благодарю за внимание». Садится на свое место.
Тогда вся аудитория поворачивается к сопернику. У него есть право снова взять слово и при желании продолжить диспут, но он молчит, мертвенно-бледный. Ему незачем ждать вердикта судий, чтобы понять, что он побежден.
Медленно и бесстрашно молодой человек выходит вперед и кладет руку на судейский стол ладонью вниз. Аудитория замирает. Курящие нервно затягиваются. Каждый словно слышит эхо собственного дыхания.
Человек, сидящий по центру, берет мясной топорик и резким ударом обрубает юноше мизинец.
Тот не издает ни звука, но сгибается пополам. Ему сразу приходят на помощь и накладывают повязку в соборной тишине. Обрубок между делом забирают, но Симон не видит, выбрасывают ли его или куда-то прячут, чтобы потом выставить среди других склянок с этикетками, на которых указаны дата и тема.
«
В подвале опять тишина, старичок вполголоса объясняет: «Обычно, когда проигрываешь, должно пройти время, прежде чем можно будет еще раз попытать счастья. Это правильная система, она вымывает азартных претендентов».
45
В этой истории есть одно темное место, оно же – отправная точка: обед Барта с Миттераном. Эпичный спектакль, которого вроде и не было. Но ведь был же… Жак Байяр и Симон Херцог не знают да так и не узнают, что же произошло в тот день, о чем там говорилось. Им даже в список приглашенных не заглянуть. А вот я, пожалуй, попробую… В конце концов, всё – дело техники, я знаю, как действовать: опрашиваем свидетелей, сравниваем, отметаем ненадежные показания, сопоставляем предвзятые воспоминания с реальностью Истории. Как говорится, кто ищет… Ну, сами знаете. Что-то произошло в тот день. С двадцать пятым февраля 1980 года еще не все ясно. Хорошо, что это роман: здесь все поправимо.
46
«Да, оперный зал Парижу нужен».
Барт хотел бы оказаться где-нибудь в другом месте, ему есть чем заняться, кроме этих светских разговоров, напрасно он согласился на этот обед, теперь огребет по полной от своих левых друзей, зато хотя бы Делез будет доволен. Фуко – тот, конечно, начнет отпускать презрительные шуточки и сделает так, чтобы их повторяли.
«Арабская литература решительно пересматривает собственные рамки, стремится выйти из классического русла, преодолеть тенденциозность романа…»
Обедал с Жискаром – расплачивайся, так ведь? «Солидный преуспевающий буржуа» – да, безусловно, но и эти не хуже. Вино разлито – надо пить, что уж тут… Кстати, чертовски хорошее это белое – что за сорт? Думаю, шардоне.
«Читали последнюю вещь Моравиа? Я очень люблю Леонардо Шашу[146]. Вы на итальянском читаете?»
В чем между ними разница? На первый взгляд, ни в чем.
«Вам нравится Бергман?»
Смотри, как они держатся, разговаривают, как одеты… Выраженный правый
«После Микеланджело ни один художник, за исключением разве что Пикассо, не может претендовать на ту же глубину критического осмысления. А ведь что-то не слышно о демократической составляющей его творчества!»
А у меня что? Тоже правый габитус? Чтобы от него отделаться, недостаточно просто плохо одеваться. Барт нащупывает спинку стула, чтобы убедиться, что его старый пиджак на месте. Спокойно. Никто тебя не ограбит. Ха-ха! Рассуждаешь, как буржуа.
«Если говорить о современности, мечта Жискара – феодальная Франция. Посмотрим, кто нужен французам, хозяин или вождь».
Говорит – как в суде выступает. Адвокат как-никак. На кухне приятные ароматы.
«Сейчас, почти готово! А вы, уважаемый, с чем теперь работаете?»
Со словами. Улыбка. Многозначительный вид. В детали можно не вдаваться. Немного Пруста – людям это нравится.
«Вы не поверите, моя тетушка была знакома с Германтами». Молодая актриса пикантна. Француженка до мозга костей.
Что-то я устал. Чего мне действительно хочется, так это перечеркнуть все каноны риторики. Эх, раньше надо было начинать. Барт грустно вздыхает. Он не любит, когда скучно, но для скуки столько поводов, и он мирится с ними, сам не зная почему. Впрочем, сегодня не совсем тот случай. Не то чтобы больше нечем было заняться…
«Я весьма дружен с Мишелем Турнье, не такой он дикарь, каким его представляют, ха-ха».
Ого, рыба. Поэтому белое вино.
«Садитесь, Жак! Или вы намерены весь обед провести в кухне?»
«
«Это котриад, рыбное ассорти: барабулька, мерланг, морской язык, скумбрия с ракообразными и овощами, все приправлено уксусным соусом, и я добавил немного карри и щепотку эстрагона. Приятного аппетита!»
Да, вкусно. Изысканно и в то же время «по-деревенски». Барт часто писал о еде: бифштекс с жареным картофелем, сэндвич с ветчиной, молоко и вино… Но тут, конечно, совсем другое дело. С претензией на простоту, но повозиться при этом надо. Труд, старание и любовь, вложенные в блюдо, должны ощущаться. А еще это все же демонстрация силы. В своей книге о Японии он уже рассуждал об этом:
«Это блюдо бретонских рыбаков: его готовили на судне, с морской водой. Уксус помогал предупредить жажду, которую вызывает соль».
Токийские воспоминания…
Барту подливают вино, он ждет и, пока остальные гости за столом в каком-то обескураженном молчании продолжают есть, наблюдает за невысоким человеком с тонкими поджатыми губами, который аккуратно втягивает в себя кусочки мерланга с негромким призвуком, строго выверенным, должно быть, для подобных ситуаций правильным буржуазным воспитанием
«Я сказал, что власть – это собственность. Разумеется, в этом есть доля истины».
Миттеран кладет ложку. Безмолвная аудитория перестает жевать, показывая невысокому хозяину, что его сосредоточенно слушают.
Они боятся нарушить тишину, как в театре.
«Но все же это не так. Вы знаете об этом лучше меня, верно?»
«Настоящая власть – это язык».
Миттеран улыбается, в его голосе возникают елейные нотки, которых Барт совсем не ожидал: он понимает, что слова обращены к нему. Прощай, Токио. Настал момент, которого он опасался (и осознавал его неизбежность): пора подать реплику и сделать то, чего от него ждут, исполнить роль семиолога или, по крайней мере, интеллектуала, каким-то образом специализирующегося в языке. И он отвечает, надеясь, что его лаконичность сойдет за глубокомыслие: «Особенно при демократическом строе».
«Правда?» – бросает в ответ Миттеран, не переставая улыбаться, и поди пойми, желает ли он пояснения или вежливо соглашается, а может, сдержанно возражает. Козлоюноша, который явно отвечает за эту встречу, решает, что надо вмешаться в завязавшийся диалог – видимо, чтобы не дать ему зачахнуть в зародыше: «Как говорил Геббельс, „при слове
За окном по рю де Блан-Манто, похоже, проезжает конный экипаж.