Лора Себастьян – Замки на их костях (страница 40)

– Последним желанием моего отца было, чтобы я стал королем. Не думаю, что до сих пор у меня это хорошо получалось, но все изменится. И я намерен начать с выяснения, что именно случилось с военной казной, и немедленно ее пополнить.

Он выдергивает руку из руки матери и откидывается на кресло.

– Если хотите, мы можем просмотреть счета постатейно, но в следующем месяце я вдвое снижу общенациональные налоги Темарина, а также городской налог Кавелле.

Трое членов совета фыркают.

– Ваше Величество, это слишком много, – говорит лорд Ковье. – Возможно, постепенно мы сможем к этому прийти, но один процент был бы более…

– В половину, – повторяет Леопольд. – Мы с Софронией проверили наши счета, и нам придется пойти на некоторые жертвы, но я уверяю вас, что это выполнимо и необходимо, учитывая ущерб, который наши неосторожные траты нанесли нашим подданным за последний год. Кроме того, я хотел бы сообщить, что региональные налоги ни одного дворянина не могут превышать десяти процентов дохода простолюдина.

Это план, который он и Софрония разработали вместе после просмотра счетов. Это достаточно небольшая сумма, чтобы люди могли возместить свои убытки за прошлые месяцы, позволяя им также жить и откладывать на будущее, но достаточно большое, чтобы покрыть расходы первой необходимости и начать восстановление военной казны на случай, если эти средства не удастся вернуть. То, с каким пронзительным взглядом Леопольд рассказывал план, и то, что он не выказал никакой слабости, способно слегка вскружить Софронии голову.

– Это слишком, Ваше Величество, – твердит лорд Вернинг, качая головой. – Ваш двор будет опустошен потерей дохода.

– Это одно из преимуществ благородного происхождения, – добавляет лорд Ковье. – Вы понимаете это, Ваше Величество. Какой смысл быть королем, если ты не можешь жить в роскоши?

Леопольд хмурится:

– Мой отец мог умереть до того, как научил меня многому относительно того, как быть королем. Но он позаботился о том, чтобы я знал, что это долг, а не подарок. Это долг перед людьми Темарина, и его нельзя игнорировать.

– Евгения, – говорит лорд Ковье. – Вы же можете объяснить им, почему это ужасная идея?

Королева Евгения открывает рот, но, поймав взгляд Софронии, быстро закрывает его. Хотя Софрония и не произносит ни слова угрозы, королева Евгения все равно все понимает, и на мгновение кажется, что ей ничего не хочется сильнее, чем броситься через стол и задушить Софронию голыми руками. Вместо этого она заставляет себя улыбнуться и поворачивается к сыну.

– Это блестящий план, и я уверена, что Темарин будет тебе за него очень благода-рен, дорогой.

Той ночью, когда Софрония возвращается к себе, то, пока Виоли помогает ей снять платье, надеть ночную рубашку и заплетает ей волосы, она рассказывает ей о встрече. Она пропускает некоторые моменты, которые Виоли не нужно знать: например, как шантажировала королеву Евгению, чтобы она с ней согласилась, или что ее подозрения о сговоре Евгении с братом почти подтвердились, – но она не видит вреда в том, чтобы рассказать Виоли об остальном. Если бы девушка не добыла для нее ту первую стопку счетов, она, возможно, никогда бы не узнала, насколько плохи у Темарина дела.

– Ты должна была видеть Леопольда, – говорит ей Софрония. – Он был великолепен. Я его едва узнала.

– Похоже, вы и сами были великолепны, Софи, – говорит Виоли, закрепляя косу Софронии лоскутком желтой ленты.

Софрония краснеет, но она знает, что Виоли права – она была великолепна. Она выстояла против трех самых влиятельных людей в Темарине, заставила их взять ответственность за свои действия, настаивала на том решении, которое они ненавидели, и даже шантажировала королеву, чтобы она с ней согласилась. Она не могла не вспомнить все те случаи, когда пасовала перед своей матерью при малейшем намеке на конфликт. Она никогда не могла постоять за себя.

Но она понимает, что сейчас дело не в том, чтобы постоять за себя. Речь идет о защите других, о людях Темарина, у которых нет возможности сделать это самостоятельно. Она сделала это и гордится собой.

– Держу пари, императрица не обрадовалась, – рассуждает Виоли, отвлекая Софронию от мыслей. Она хмурится, ловя взгляд Виоли в большом позолоченном зеркале.

– Императрица? – медленно спрашивает она. – При чем тут моя мать?

Виоли дважды моргает и качает головой.

– Извини, я имела в виду королеву Евгению. Полагаю, это старая привычка, – смеется она. – Императрицы, королевы, иногда это немного сбивает с толку. Почему вообще есть разные названия для одного и того же?

– Ой, – несколько удивленно говорит Софрония. В детстве она слышала эту историю так часто, что та прочно укоренилась в ее голове, но даже несмотря на то, что Виоли выросла всего в нескольких милях от Софронии, они словно из разных миров. – Что ж, около пяти веков назад Бессемийская империя включала в себя весь континент: и Темарин, и Селларию, и Фрив. Спустя несколько войн земли были утеряны, они обрели независимость, и Бессемия стала маленькой, но гордой нацией, которой она является сегодня. Но титул остается. Как ты и сказала, старые привычки.

Виоли улыбается.

– Ну, я имела в виду, что королева Евгения вряд ли довольна. Она послала свою горничную с просьбой о встрече с тобой завтра утром, хотя «просьба» – слишком мягкое слово.

– Ой, – говорит Софрония, и у нее сжимается все внутри. Евгения вряд ли из тех, кто сдается без боя. – Что ты ей ответила?

– У тебя довольно плотный график, и ты не сможешь встретиться с ней по крайней мере три дня, – подмигивает Виоли. – Было разумно дать ей время, чтобы позволить гневу перейти от кипения до легкого бурления.

– И это напомнит ей, что она больше не королева, – добавлет Софрония. – Великолепно исполнено, Виоли.

Настала очередь Виоли краснеть.

– Софи, ты мне льстишь.

Когда Софрония прощается с Виоли и проскальзывает за дверь, соединяющую ее гардеробную со спальней, которую она делит с Леопольдом, он уже в постели, сидит на куче подушек с раскрытой книгой на коленях. Услышав, как она вошла, он поднимает яркие глаза на нее.

– Ты знаешь о пошлинах? – спрашивает он.

Софрония не может не улыбнуться. За последние несколько дней он начал читать все, что попадалось ему в руки, постоянно засыпая ее вопросами о налоговых законах и экономических теориях. Ей все это кажется очевидным, эти вопросы она изучила уже много лет назад, и теперь они кажутся детской забавой. Но Леопольда все это восхищает. Она замечает стопку книг на его прикроватной тумбочке, и многие страницы отмечены закладками.

– А что насчет пошлин? – спрашивает она, забираясь в кровать рядом с ним.

– Что ж, видимо, если кто-то – скажем, лорд Фрискан – купит лошадь из Фрива вместо прекрасной лошади из Темарина, мы могли бы взимать с него плату за ее ввоз. Похоже, что в Темарине были пошлины около пятидесяти лет назад, но их отменили. Что, если мы снова их вернем? Это побудило бы богатых вкладывать свои деньги в экономику Темарина.

Софрония сомневается, что его мать одобрит это.

– Я думаю, что это блестящая идея. Однако лорд Фрискан может не согласиться, – добавляет она.

Леопольд снисходительно машет рукой.

– Если лорд Фрискан желает купить еще одну лошадь из-за пределов Темарина для своих и без того переполненных призовых конюшен, он должен взять на себя эти расходы.

– Но эти деньги он заплатит нам, – отмечает Софрония.

– Ах да, но я подумал об этом, – говорит он, откладывает книгу в сторону и тянется за другой, листая ее, пока не находит нужное место. – Общественный фонд. У нас был такой примерно двести лет назад, во время Великого голода. Мой пра-пра… прадедушка выделял из казны средства на раздачу продуктов питания и предметов первой необходимости тем, кто не мог их себе позволить. Мы могли бы вернуть его и…

Софрония прерывает его поцелуем, застигнув их обоих врасплох. Когда она отстраняется, они оба краснеют.

– Что… для чего это было? – спрашивает он. – Не то чтобы я жалуюсь, но…

Но с момента той казни она не вступала ни в какие физические контакты, и каждый раз, когда он касался ее, ей приходилось сдерживать себя, чтобы не отшатнуться. Она думала, что хорошо постаралась скрыть это, но, видимо, нет.

Она пожимает плечами.

– Все эти разговоры о пошлинах и благотворительности очень соблазнительны, – говорит она.

– Я запомню это, – смеется он и становится серьезным. Он кладет обе книги на тумбочку и поворачивается к ней.

– Софи, если бы я мог обернуть время вспять, то сделал бы все по-другому. Когда отец так внезапно умер и совет сказал, что они обо всем позаботятся, я… почувствовал облегчение. Мне было пятнадцать, и я не хотел, чтобы моя жизнь менялась. Я не был готов стать королем и знал это. Я был рад, что у меня появился повод не брать на себя ответственность, рад, что это сделает кто-то другой. Если бы я мог вернуться, это было бы то, что я изменил. В том, в каком состоянии сейчас находится Темарин, виноват я.

Софрония видит, как больно ему произносить последние слова, видит, что заключающаяся в них правда пронзает его прямо в грудь. Она не знает, простила ли ему все это, не знает, сможет ли когда-нибудь взглянуть на него, не увидев тех свисающих с виселицы тел, но также она понимает, что у них было совершенно разное воспитание. Он был мальчиком, которого не подготовили к тому, чтобы быть королем, и виноват в этом не только он.