Лора Себастьян – Принцесса пепла (страница 67)

Пусть Крессентия и не умерла, выпив энкатрио, но она страшно изменилась. Некогда мягкая, неж-ная, розовая кожа ее задубела, так что даже в тусклом свете свечи видно, что она отливает серым, а на гор-ле — от подбородка до ключиц — стала угольно-чер-ной и грубой, точно полированный камень. Золоти-стые волосы, брови и ресницы потускнели и побеле-ли. Прежде волосы Крессентии пышными волнами спадали до пояса, но теперь они едва доходят до плеч и выглядят жидкими, сожженными.

И дело не только в яде. Девушка, стоящая по ту сто-рону решетки, — не та Крессентия, которую я зна-ла на протяжении десяти лет, с которой мы игра-ли в сирен, смеялись и сплетничали. Та Крессен-тия были милой, хорошенькой и всегда улыбалась, а у этой девушки покрасневшие глаза и застывшее, холодное выражение лица. Теперь никто не назвал бы ее милой — она яркая, необычная, возможно, даже красивая, но никак не милая. Когда мы впер-вые встретились, она показалась мне похожей на бо-гиню, и она по-прежнему похожа на божество, но нынче передо мной уже не Эвавия, а ее сестра Не-мил, богиня мщения. Раньше Крессентия смотре-ла на меня с любовью, словно мы с ней сестры, а те-перь от нее исходят почти осязаемые волны нена-висти.

Я даже не виню ее за эту злобу, хоть и ни капли не жалею о смерти Тейна.

— Хочешь знать, почему я это сделала? — спраши-ваю я, после минутного молчания.

Крессентия слегка вздрагивает, но я всё равно за-мечаю.

— Я знаю, почему ты это сделала. — Голос ее зву-чит хрипло, похоже, ей больно говорить, но она изо всех сил старается этого не показать.

Ничего она не знает, и мне хочется, чтобы она по-няла.

— Последние десять лет я каждую ночь засыпала, слыша предсмертный крик моей матери и видя безжа-лостные глаза твоего отца. Я думала, он и меня убь-ет, рано или поздно. Мне удавалось заснуть только после того, как я представляла, что убиваю его. При-знаю, яд — не идеальное средство. Кинжал был бы равнозначным ответом, его собственный меч — поэ-тичным решением, но я работала с тем, что имелось под рукой.

Я внимательно всматриваюсь в лицо Крессентии, жду ее реакции, но она и бровью не ведет. Она чита-ет меня, как один из своих любимых стихов, и я знаю: она видит, что мое безразличие напускное. Неудиви-тельно: мы с ней всегда хорошо друг друга понимали. Только на этот раз я впервые не могу угадать, о чем она думает. Передо мной стоит незнакомка.

— Отказавшись убить тебя, отец в первый и в по-следний раз в жизни нарушил приказ, — холодно говорит Крессентия. — Кайзер хотел твоей смерти. Отец предложил сохранить тебе жизнь ради возмож-ности использовать тебя в будущем, и не ошибся, но на самом деле он пощадил тебя вовсе не из-за этого. Как-то раз он признался мне, что, посмотрев на тебя, увидел меня. Выходит, в тот день он совершил вели-чайшую ошибку в своей жизни.

Я помню, как Тейн оттаскивал меня от тела мамы, и как я изо всех сил цеплялась за ее платье. Помню, как он отнес меня в другую комнату, как что-то при-казал своим солдатам на грубом, лающем языке, ко-торый я в то время не понимала. Помню, как он на

плохом астрейском спрашивал меня, не хочу ли я есть и пить, помню, что из-за рыданий я не могла ему от-ветить.

Я запихиваю это воспоминание в дальний угол па-мяти и снова сосредотачиваю всё внимание на Кресс. Она стоит передо мной и ждет... Чего? Сочувствия? Извинений?

— Несомненно, это извиняет твоего отца за все те жестокости и бессмысленные убийства, которыми он себя запятнал, — говорю я. — Я не потеряла бы сон из-за его смерти, даже если бы это была последняя ночь в моей жизни.

Губы Крессентии сжимаются в тонкую линию. По-молчав, она спрашивает:

— А меня за что?

У меня вырывается смешок.

— За что? — повторяю я. Вопрос удивляет меня до глубины души.

— Я была твоей сердечной сестрой.

Раньше эти слова казались мне ласковым именова-нием, но сейчас они мне отвратительны.

— Ты выдала бы меня кайзеру, как только я переста-ла бы вести себя угодливо и предупредительно. Я не была твоей сердечной сестрой, Кресс. Для тебя я бы-ла просто любимой рабыней, но стоило мне забыть свое место, ты тут же щелкнула кнутом и указала мне, кто из нас двоих главный.

Наконец-то. Крессентия ощутимо вздрагивает. Она носит личину незнакомки, однако на миг эта ма-ска треснула, но этого оказалось достаточно, чтобы напомнить мне, как близки мы с ней были когда-то и как бесконечно далеки сейчас. Впрочем, Крессен-тия быстро берет себя в руки и снова глядит на меня холодными серыми глазами, а ее лицо опять засты-вает, сделавшись похожим на серую каменную маску.

Поддавшись порыву, я хочу снова пробиться через возведенную ею стену, даже если это вызовет лишь ярость и ненависть — всё лучше, чем эти холодные, пустые глаза.

— Возможно, Тора была твоей сердечной се-строй, — признаюсь я. — Милая, услужливая Тора, которая никогда ничего не хотела для себя. Слом-ленная Принцесса пепла, полностью зависевшая от тебя, потому что никого другого у нее не было. Но это не я.

Глаза Крессентии вспыхивают, челюсти сжимаются.

— Ты — чудовище, — выплевывает она с неожи-данной яростью.

Теперь уже я вздрагиваю.

— Я — королева, — мягко поправляю я, хотя в глу-бине души задаюсь вопросом: может, я и то и другое? Возможно, все правители вынуждены порой совер-шать чудовищные поступки, чтобы выжить.

«А моя мать не была чудовищем», — шепчет тихий голосок у меня в голове. Я не обращаю на него вни-мания. Верно, мама не была чудовищем, но кайзер прав: в итоге ей перерезали горло, а ее страну завое-вали. Блейз тоже был прав. Моя мать могла себе по-зволить проявлять доброту, потому что жила в спо-койном мире, в мирные времена. Я же не могу по-зволить себе такую роскошь.

— Зачем ты пришла сюда, Кресс? — тихо спраши-ваю я.

Она зло щурится, и я жалею, что назвала ее этим ласковым именем. Мы больше не друзья, и мне сле-дует об этом помнить. Да и Крессентия не забудет.

— Хотела в последний раз увидеть твое лицо, пока ты еще жива, Принцесса пепла, — шипит моя быв-шая подруга. Она шагает к разделяющей нас решет-ке, прижимается к ней лицом и хватается за железные

прутья. — Хотела, чтобы ты знала: завтра я буду на-блюдать за твоей казнью. Когда прольется твоя кровь и ты услышишь радостные крики толпы, знай: мой голос будет самым громким. И однажды, когда я ста-ну кайзериной, я сожгу дотла всю твою страну вме-сте со всеми живущими в ней людишками.

Эта злоба так меня пугает, что мне стыдно при-знаться в этом самой себе, поэтому я пускаю в ход по-следний, самый весомый аргумент.

— Даже если Сёрен женится на тебе, ты всегда бу-дешь знать правду.

Крессентия замирает.

— Какую правду?

— Сёрен всегда будет жалеть, что ты — это не я, — отвечаю я и злобно усмехаюсь. — Ты закончишь, как кайзерина Анке, станешь одинокой, безумной стару-хой, которая окружена призраками.

Крессентия плотно сжимает губы, потом тоже кри-во улыбается.

— Пожалуй, я попрошу у кайзера твою голову, — сообщает она мне, потом поворачивается и уходит в темноту.

Я подношу руку к металлическим прутьям решет-ки, за которые держалась Крессентия, и тут же отска-киваю: решетка так раскалилась, что не притронешься.

ПЛАН

Чтобы добраться до меня, Блейзу требуется гора-здо больше времени, чем я ожидала, хотя, воз-можно, я просто потеряла счет часам и минутам. Я не могу определить, как долго сижу в темной ка-мере. Порой мне начинает казаться, что Блейз во-обще не придет. Мне хочется верить, что, не сумев забрать Элпис из дворца, Цапля смог, сбежать — в противном случае кайзер и его приказал бы пы-тать у меня на глазах. Слабое утешение, но уж какое есть.

Сейчас они с Артемизией уже могут быть далеко отсюда — надеюсь, они всё же сбежали. А вот Блейз, я знаю, непременно вернется за мной, вопрос лишь в том, как быстро до него дойдет весть о моей ско-рой казни.

Проходят, кажется, годы, но вот, наконец, в ко-ридоре раздаются шаги. Блейз не рискует идти с за-жженной свечой, поэтому я не вижу его лица, по-ка оно не придвигается ко мне вплотную. Нас с ним разделяют только прутья решетки.

Друг выглядит совершенно измученным, даже ху-же, чем обычно: под глазами темные круги, на под-бородке щетина, одежда грязная и мокрая.

— Ты не очень-то торопился, — говорю я, подни-маясь на ноги.

— Пришлось ждать смену караула. — Блейз нерв-ным жестом проводит пятерней по спутанным во-лосам, его взгляд шарит по решетке. — На выходе из тюремного отсека стоят двое часовых. У нас есть двадцать минут, а потом они будут совершать обход.

— Ты воспользовался обычным входом, в то время как тут есть прекрасный потайной туннель?

Блейз качает головой.

— По нему мы будем убегать, незачем рисковать и давать им возможность обнаружить его раньше вре-мени. Я собирался прийти раньше, но твоя подруга спутала мне планы.

Мне не нужно переспрашивать — и так ясно, кого имеет в виду Блейз.

— Она мне не подруга, — говорю я. Мне уже слу-чалось произносить эти слова, но впервые я сказала правду.

— Что случилось? — спрашивает юноша. Он смо-трит на мое платье — еще вчера оно было фиолето-вым, а теперь скорее красное.

— Всё нормально, — отвечаю я, но друг мне не ве-рит. Я рассказываю ему про Элпис, не в силах смо-треть ему в глаза.

Я жду, что Блейз обвинит меня в смерти девочки, ведь он не хотел ее вовлекать, а я настояла. Кровь бед-няжки на моих руках, и Блейз имеет полное право напомнить мне об этом. Я заслуживаю этого, хоть и боюсь, что, услышав обвинение из его уст, слома-юсь окончательно.