Лора Себастьян – Магия в сердце (страница 24)

– Это твоя магия помогла Айве, – возразила она. – И… и Лабиринтовое Дерево исцелил Зефир.

– И ты тоже, – напомнила Ларкин, остановившись рядом с подругой. – А как же болотницы? История, рассказанная твоим отцом, помогла нам справиться с ними, помнишь? Мы не смогли исправить всё в один миг, но всё начинает выздоравливать.

«Как и мы», – подумала Ларкин, но не стала произносить эти слова вслух. Корделия не выглядела идущей на поправку – похоже, она этого не хотела.

Взгляд Корделии снова сделался острым, теперь он был направлен на Ларкин.

– Ты не понимаешь. Ты никогда не понимала. Он тебе не отец.

Корделия и раньше говорила нечто подобное, используя эти слова как оружие, но они были правдой.

– Нет, не отец, – согласилась Ларкин, протягивая руку Корделии, но та отпрянула, словно прикосновение Ларкин обожгло её. Ларкин подалась вперёд. – Но я всё равно любила его и всё равно тоскую по нему. Всё время, Кор.

– Нет, не тоскуешь, – возразила Корделия, из глаз её потекли слёзы. – Если бы ты действительно любила его, ты бы не сдалась, как последняя трусиха. Ты бы сделала всё возможное, чтобы вернуть его.

Ларкин прикусила нижнюю губу так сильно, что почувствовала во рту вкус крови. Правда комком стояла у неё в горле, и хотя Ларкин знала, что Корделия может возненавидеть её за это, она произнесла эту правду вслух:

– Он бы этого не хотел, Корделия.

Едва слова прозвучали, Ларкин уже не могла взять их обратно. Она даже не знала, сделала бы она это или нет, если бы могла – несмотря на то, что ярость Корделии разгорелась ещё больше, а ветер вокруг них усилился. Одна из деревянных досок, из которых была сколочена крыша домика, оторвалась от балок, потом другая, третья… пока Ларкин не увидела небо над головой, настолько тёмно-серое, что оно выглядело почти чёрным.

– Ты думаешь, мой отец хочет остаться мёртвым? – спросила Корделия, в её голосе звучало презрение.

Обычно Ларкин съёжилась бы в испуге от такого тона, особенно когда Корделия была в таком настроении. «Но Озирис никогда этого не делал», – подумала она. Когда Корделия сердилась на него, а это случалось часто, он отвечал на её гнев улыбкой и шуткой, а иногда и наказанием – отправлял дочь в её комнату или лишал сладкого. Но он никогда не отступал.

«Когда Корделия злится, она похожа на гремучую змею. Так она защищается», – сказал однажды Озирис Ларкин, когда Корделия так разозлилась на неё, что решила выгнать её с совместной ночёвки, выбросив подушку и её одеяло из своей комнаты сразу после ужина. Озирис просидел с Ларкин целый час, пока они с Корделией снова не помирились. «Иногда нужно показать гремучей змее, что ты не желаешь ей зла. А иногда приходится греметь в ответ».

Ларкин тогда не поняла этого – в конце концов, Озирис всегда был рядом, чтобы сгладить ситуацию, так что ей и не нужно было понимать. Но теперь его не было. Тётя Астрид не могла его вернуть. А это означало, что Ларкин должна была научиться греметь сама. Поэтому она осталась непреклонной и твёрдо выдержала взгляд Корделии.

– Я думаю, он прожил хорошую жизнь, – сказала Ларкин, удивлённая тем, как ровно прозвучал её голос. – Я думаю, он любил тебя, и Дэша, и Зефира, и меня тоже. Я думаю, он был бы рад видеть, как мы растём, и это несправедливо, что он не увидит. Это несправедливо, Корделия, но это жизнь. И Озирис это понимал. Хотя его здесь нет, он воспитал тебя, воспитал нас, и мы всегда будем его дикими детьми, учиняющими беспорядки, – добавила она, улыбнувшись при последних словах. Ей вспомнилось, как Озирис на празднике Зимнего Солнцестояния хотел отругать их за плохое поведение, но вместо этого был горд тем, что они защитили Зефира.

Корделия тоже слегка улыбнулась, её глаза всё ещё блестели от слёз. Ларкин видела, как в ней кипит гнев, но он мало-помалу угасал, и ветер вокруг них тоже затихал.

– Я не знаю, кто я без него, – призналась Корделия дрожащим шёпотом.

Ларкин сделала последний шаг к Корделии, обняла её и позволила подруге уткнуться лицом ей в плечо.

– Ты – Корделия, – ответила Ларкин, крепко обнимая её. – И ты сама выбираешь, какой тебе быть.

Когда ураганный ветер утих, Дэш и Зефир бросились к ним, обняв Ларкин и Корделию, и они вчетвером прижались друг к другу. Ларкин посмотрела на разрушенную крышу, на серое небо над головой и увидела, как сияющее золотое солнце пробивается сквозь облака.

31

Домик тёти Астрид ужасно пострадал от урагана. Половина крыши была сорвана, мебель перевёрнута, горшки с растениями расколоты, а проливной дождь промочил всё насквозь.

– Мне очень жаль, – извинилась Корделия, пока все они старались прибраться, хотя Корделии казалось, что наводить сейчас порядок в доме – всё равно что подметать грунтовую дорогу: толку от этого было мало. Она возилась на кухне с веником и совком, пока Ларкин расставляла на полках упавшие книги, а Дэш и Зефир двигали на место мебель. Тётя Астрид занялась своими растениями.

– Всё в порядке, – сказала ведьма Корделии с такой доброй улыбкой, что у девочки защемило сердце. Она всё ещё не могла поверить, что это она причинила столько вреда. А ведь они видели только дом! Кто знал, сколько бедствий Ураганная Корделия принесла остальной части Топей? Это казалось невозможным, но Корделия чувствовала это в себе, чувствовала, как растёт её гнев, как он питает ураган, а ураган, в свою очередь, питает её гнев. Она не понимала этого, но и отрицать не могла.

Корделия смотрела, как тётя Астрид вынимает одно из своих растений из разбитого горшка, ставит его на кухонную стойку и собирает осколки керамики. Когда она взяла разбитые части горшка в ладони, они начали собираться вместе, как кусочки головоломки, пока горшок снова не стал целым.

– Ты починила его, – потрясённо выдохнула Корделия.

Тётя Астрид улыбнулась, улыбка её была грустной.

– Подойди ближе, – сказала она, и Корделия повиновалась, оставив на мгновение веник и совок. Женщина передала горшок в руки Корделии, и когда девочка присмотрелась, её глаза расширились.

Горшок не был полностью починен. Места разломов всё ещё были видны, выделяясь на керамике толстыми чёрными линиями, извилистыми, как черви.

– Это мой дар, – объяснила тётя Астрид, забирая горшок у Корделии и указывая на папоротник, на котором она ранее демонстрировала свои способности. Когда Корделия присмотрелась к листьям, она увидела те же извилистые чёрные линии. – Я могу разрушать вещи, и да, я могу их чинить, но они никогда не будут прежними. С предметами или даже растениями эти изменения поверхностны, но там, где задействовано сердцебиение, они проявляются куда сильнее.

– Ты же сказала, что никогда не пробовала этот дар на человеке, – напомнила Корделия, нахмурившись.

Тётя Астрид прикусила губу.

– Не на человеке, нет, – сказала она со вздохом. – На кошке, которая была у меня в детстве. Её звали Травка. Она умерла вскоре после того, как я обрела свою силу. Она была стара, и её время пришло, но всё равно я ужасно горевала. Я думала, что смогу вернуть её, и мне это удалось. В каком-то смысле. Она очнулась, она ходила, она ела, спала, она была живой… но не совсем. Она не была собой. Её не интересовали игрушки и лакомства, которые она когда-то любила, не интересовала даже я. Она была оболочкой самой себя: дышащей и живой оболочкой, но не живущей по-настоящему. Возвращать её из мёртвых было нечестно. В первую очередь, по отношению к ней.

Корделия ничего не сказала, хотя поняла, что хотела сказать ей тётя Астрид. Она попыталась представить, как её отец вернулся бы вот так – его знакомое лицо без его улыбки, его знакомые руки без его тепла. Она пыталась представить, что с ней было бы, если бы её отец не узнал её, если бы посмотрел на неё – и его глаза оказались бы пустыми. Она не смогла сдержать дрожь.

– Я сожалею о твоей потере, Корделия, – произнесла тётя Астрид, положив руку ей на плечо.

Корделия слышала эти слова бесчисленное количество раз после смерти отца – так много раз, что начала их ненавидеть. Это были пустые слова, сказанные из чувства долга, повторяемые так часто, что они потеряли всякий смысл, который когда-то могли иметь. Но после событий этого дня – последних нескольких дней – и после того, как Корделия поняла, что кто-то действительно сожалеет, эти слова проникли ей в самую душу.

– Я тоже сожалею о твоей потере, – отозвалась Корделия, потому что тётя Астрид тоже любила её отца, и её-то никто не утешал, никто не знал, как она переживает эту потерю. – Мне жаль, что я сказала, будто ты его ненавидишь, – добавила она, вспомнив, как задели тётю Астрид эти слова.

Какое-то время женщина молчала, занявшись починкой другого расколотого горшка.

– Я не ненавидела твоего отца, – сказала она через минуту, тщательно подбирая слова. – Но мы часто расходились во мнениях.

– О чём? – спросила Корделия.

– Обо всём – о книгах, еде, музыке. Иногда мне казалось: если я скажу, будто небо голубое, он скажет, что оно зелёное. Он ничего не мог с этим поделать, да и я, наверное, тоже. Последняя наша ссора, самая большая ссора, произошла из-за Топей. Тогда мы пробыли здесь ещё слишком мало времени, и мир между людьми и местными существами казался зыбким. Я хотела, чтобы нас в Топях было только пятеро – твои родители, родители Ларкин и Зефира и я, – но Озирис не согласился. Он считал, что мы должны принимать всех, кто ищет новый дом, что мы должны создать общину.