Лора Руби – 13 дверей, за каждой волки (страница 34)
Но разве кто-то на свете так силен, как думает?
– Нет, – сказала Фрэнки. – Нет, нет, нет!
– Фрэнки, мы же знали, что письмо когда-нибудь придет, – ответил Сэм.
– Когда?
– Завтра.
Слово пронзило ее как шрапнель.
– Завтра! Ты не можешь уйти завтра!
Она схватила его за рубашку, словно могла заставить остаться, если держать достаточно крепко.
– Я бы сказал тебе раньше, но тоже не знал. Мне просто велели доложиться в городе.
– Это нечестно, – вырвалось у нее.
Происходящее правда было нечестно, но это ничего не меняло. Потому что шла война и потому что сам Сэм изменился. Он ожесточился, больше не мечтал о тюльпанах. Он сказал себе, что война может оставить шрамы, но шрамы для мужчины – не худшее. Сказал себе, что даже если война отнимет часть тела: руку или ногу, – у него останутся другие руки и ноги: руки и ноги Фрэнки. Она будет его поддерживать. Он сказал себе, что если ему суждено умереть, то Господь сделает его смерть быстрой. А если не Господь, то бомба.
Если придется, он станет молиться бомбам.
– Ладно тебе, Фрэнки. Ты же будешь мне писать?
Она попыталась взять себя в руки, вытерла глаза.
– Да, конечно, буду. Ты знаешь, что буду.
– И я буду тебе писать. Каждую неделю, хорошо?
– Обещаешь? Каждую неделю?
Он поцеловал ее в макушку.
– Договорились. – Он посмотрел на часы. – У нас мало времени. Я сказал сестре Корнелии, что забыл пальто. Она начнет беспокоиться, если не вернусь быстро.
– Сначала сыграй мне.
– Я не…
– Пожалуйста, – попросила она. – Просто сыграй мне песню, прежде чем уйдешь.
– Что ты хочешь, чтобы я сыграл?
– Не знаю. Что-нибудь. Прощальную песню.
Подумав минуту, он поднес трубу ко рту, закрыл глаза и начал играть. Фрэнки не знала этой песни, но мелодия была радостной, ноты порхали и танцевали, как бабочки. Почему-то от такой радостной песни в такое печальное время ей стало еще печальнее, будто радостные песни – всего лишь пожелания, мимолетные, как первые весенние цветы.
Закончив играть, он отдал ей трубу. На хранение, как он сказал. Они нашли в шкафу его пальто и расстелили как постель. В темноте крошечной комнатки они врезались друг в друга и взорвались, разбившись на осколки.
Фрэнки пробовала играть на трубе, но она не умела. Она довольствовалась тем, что прижимала к губам мундштук, которого касался Сэм.
Фрэнки полагалось заниматься домашними делами, учиться стенографировать. Полагалось исполнять свои обязанности перед семьей, друзьями и страной, держать голову высоко поднятой и улыбаться. Раньше она каталась в тачке по коридорам, была лучшей на курсах секретарей, воровала поцелуи в оранжерее, но теперь, когда Сэма призвали и он уехал, Фрэнки не знала, кем себя считать. Если она задирала голову, ее били в челюсть. Тушите свет.
Поэтому Фрэнки опустила голову и попыталась написать Сэму. Не о войне – она ненавидела войну. Нет, она хотела написать о том, где они с Сэмом будут через год, когда она выйдет из приюта. К тому времени война закончится – конечно, закончится, – и все устроятся на работу. Она сможет работать у какого-нибудь крупного бизнесмена, а Сэм откроет собственную цветочную лавку. Может, будет играть на трубе в оркестре в клубе, где танцуют всю ночь напролет. У них будет квартира, а потом дом, а потом…
– Франческа, спустись с небес на землю!
Фрэнки оторвалась от письма, над которым корпела несколько дней. Сестра Берт бросила перед ней два конверта. Как решила Фрэнки, оба от Вито.
Она разорвала первый.
ййййййййй, и погода наконец наладилась. Можно подумать, что в январе должно быть холодно, но на самом деле нет. По крайней мере здесь.
ййййййййй и принесли морковь, лук, картошку и курицу! (Наверное, отдали за курицу все свои сигареты!) Мы сварили большой котелок куриного супа. Даже не верится, насколько это вкусно. Я так давно не ел домашнего куриного супа, а это был самый вкусный суп в моей жизни, хотя его готовили парни, которые могут ремонтировать двигатели и стрелять из винтовок, но вряд ли умеют приготовить тосты так, чтобы не подгорели.
Разумная. Ответственная. Управляемая. А если ей захочется немножко выйти из-под контроля? Что, если она уже вышла? Что, если ей надоело все время быть такой разумной? Разве она не заслуживает большего?
Она сунула письмо обратно в конверт, разорвала второй. И сразу испугалась, не случилось ли чего с Вито, потому что не узнала почерк и в письме ничего не было вымарано цензурой. Но потом увидела подпись.
Когда я прилетела в библиотеку, Маргарита уже была там, читала газету через плечо какой-то женщины.
«Немцы захватили сестру Эриха Марии Ремарка, Эльфриду», – сказала я.
«Что? Кого?»
«Ремарка. Он написал “На Западном фронте без перемен”. Он сбежал из Германии, а его младшая сестра Эльфрида вместе с мужем и детьми осталась. Ее арестовали и обвинили в подрыве морали. Немцы не смогли поймать ее брата, поэтому взяли ее. И обезглавили».
Маргарита молча смотрела на меня. Потом спросила: «А ты откуда знаешь?»
Я пожала плечами: «Кое-что я просто знаю». Так оно и было, но не в этом случае. О сестре Ремарка мне рассказала ангел, как и о многом другом. Я пока еще не хотела говорить Маргарите об ангеле.
«В 1932 году мы считали Гитлера нелепым человеком, – сказала Маргарита. – Никто не воспринимал его всерьез. Мы были слишком заняты собственными тревогами».
«Наверное, дьявол ходит с клоунским носом», – заметила я.
«Или со смешными усами и дурацкой стрижкой, – подхватила она. – Кстати о стрижках. Как Волк?»
«Волк в порядке, как видишь. А где мужчина с “Хоббитом”? Он приходил сегодня?»
«Я же говорила, мне плевать на “Хоббита”».
«Я хотела еще немного почитать. Там есть волки, которые называются варгами. Они дружат с гоблинами».
«Прелестно», – промолвила Маргарита.
«Они нисколько не прелестны. Гоблины ужасны. Варги ужасны».
«Тогда почему ты назвала своего лиса в их честь?»