Лора Руби – 13 дверей, за каждой волки (страница 33)

– Боже мой, – произнесла она как можно мягче, – разве можно куда-нибудь водить таких хулиганов?

Музейный охранник в форме притащил лестницу. Когда мальчишку вытаскивали из самолета, он показал большой палец, и все сироты принялись хлопать в ладоши, пока сестра Берт не велела прекратить.

– Думаете, это смешно? А будет ли так же смешно, когда этому мальчику придется летать на самолете по-настоящему?

Фрэнки вспомнила письма, которые им читала Стелла. Парни рассказывали, как вокруг рвутся бомбы, осколки попадают в крылья, шрапнель режет металлическую обшивку самолета как папиросную бумагу. Фрэнки вдруг обрадовалась, что Вито не летает ни на каких самолетах, а ходит по земле, словно это могло его уберечь – словно вообще что-то могло его уберечь.

Вито завалил сестру потоком писем, но ей не приходило в голову, как мало он на самом деле писал о войне. Фрэнки было известно, что он где-то в Италии, но она не знала, что он участвует в операции «Аваланч», основной высадке войск под Салерно. Фрэнки знала, что они сражаются, но не слышала взрывов, не знала, каково это – пытаться заснуть под стоны раненых. Вито рассказывал, что они слушают радио, которое один из солдат нашел в городе, но она не знала, что слушали они Ось Салли[18], которая начинала передачи словами «Привет, олухи!» – и рассказывала солдатам, что их жены и невесты спят с первыми встречными мужиками: вы же знаете девок, девок, которые каждый раз обводят вас вокруг пальца, но все это неважно, потому что вас все равно всех сотрут с лица земли, когда Германия перейдет в наступление. Фрэнки не знала, что парни открывали каждое письмо, любое письмо так, словно это было послание из другого мира, более доброго, из дивной мечты, о которой они грезили, когда были совсем юными.

Она не знала, что они больше не были юными.

Следующий экспонат, к которому притащили сирот, был интереснее линзы и отвлек их от самолета, от неопределенности и неотвязного страха войны. Это была железная дорога Санта-Фе – крупнейшая модель железной дороги, какую они когда-либо видели.

– Дэнни расстроится, что не увидел этого, – сказал один из друзей Серой Кепки, глядя на локомотив, тянущий по рельсам вагоны.

Тут же были цементный завод, нефтяное месторождение и даже несколько зданий с электричеством, прямо как настоящие дома.

– Ты когда-нибудь бывала в Большом каньоне? – спросил кто-то рядом с Фрэнки. Сэм.

Она так удивилась, увидев его, что прослушала вопрос.

– Что?

– Большой каньон. Ты там бывала?

Он смеется над ней?

– Э, нет, а что?

– Сюда.

Он схватил ее за руку и повел к миниатюрному Большому каньону, устроенному рядом с рельсами.

– Ну вот, теперь ты тут побывала. А когда-нибудь мы съездим к настоящему. Поездим по всей стране, по всему миру.

Он говорил серьезно, она это видела. Он сжал ее руку, и она сжала его руку в ответ.

Между ними втиснулась Лоретта.

– Ну все, довольно.

– А что? – спросила Фрэнки.

– Сюда идет сестра Джорджина, – ответила Лоретта. – Она вас увидит, и что тогда будет?

Фрэнки могли выпороть. Могли выгнать из приюта. Но разве это худшее, что могло случиться? Чик-Чик покинула приют прошлой осенью и нашла работу на фабрике в Форест-Парке, где помогала делать торпеды и жила в общежитии с десятью другими девушками. По субботним вечерам они ездили на метро в город, в Христианский центр военнослужащих, где всю ночь напролет танцевали с симпатичными офицерами и моряками. «Любая может найти там себе парня, потанцевать, – рассказывала Чик-Чик Фрэнки в свой первый и последний визит. – Говорю тебе, Фран-чес-ка, вот это жизнь. Я собираюсь поступить к ним, Фрэнки. У них есть женские вспомогательные войска».

У Фрэнки не было отца и не было матери. Ей придется устраиваться в жизни самой. С Сэмом ей это удастся. Она будет не одна. И с Тони все будет хорошо. С Тони всегда все хорошо. Тони не станут наказывать за то, что натворила Фрэнки, Тони слишком юна. Может, она даже обрадуется, когда Фрэнки уйдет.

К счастью для Фрэнки, сестра Джорджина их не видела. Не в этот раз. Монахиня по-прежнему смотрела на самолет, висевший высоко над головой и слегка покачивавшийся от веса призрака. В кабине сидела девушка с разбитым лицом и отчаянно пыталась улететь.

Что ты делаешь, что ты натворила?

Героем моего старшего брата Уильяма был Теодор Рузвельт – охотник на медведей, лошадник и стрелок Тедди Рузвельт. Отец говорил, что это из-за Тедди Уильям так отчаянно рвется на войну. Уильям ненавидел лошадей – точнее, это они его ненавидели. Стрелял он ужасно, и любой уважающий себя медведь сожрал бы его, а кости использовал как зубочистки, но Уильям читал книги Рузвельта как Святое Писание: «Грубые наездники», «Покорение Запада», «Беседы о женственности и детстве», «Америка и мировая война». Когда Германия потопила «Лузитанию», Уильям не мог поверить, что Вудро Вильсон не повел всю американскую армию к немецким границам. Он считал, что тот не мужчина, кто не держит в руке пистолета, кто не желает защищать дом и страну до последней капли крови, своей и чужой, и неважно, как далеко придется ехать. Когда Уильяма признали негодным к службе из-за слабого зрения, он воспринял это как приговор не здоровью, а своей мужественности. Как и многие парни. Словно мерилом человека является количество людей, которых он желает убить. А Уильям желал.

Однако не все выказывали такую ретивость.

– Эй! – Сэм потянул руки Фрэнки, обвившие его шею. – Не так крепко. Задушишь.

– Прости, – проговорила она.

Последнее время, когда она была с ним, ее охватывал холод, внутри все леденело. Приближался его восемнадцатый день рождения, а война еще не закончилась. Но, может, скоро закончится. Может, антигитлеровская коалиция побьет немцев и японцев. Может, завтра или на следующей неделе она услышит, как обычную радиопередачу прерывает сообщение, что Гитлер капитулировал и больше ни один парень не уйдет воевать.

– Ну же, Фрэнки, отпусти.

Сэм встал и провел пальцами по волосам. Лицо его было бледным и осунувшимся, вокруг глаз пролегли морщинки, словно он внезапно постарел.

– Что случилось?

– Не знаю. – Он покачал головой. – Знаю, конечно. Я должен записаться.

Она поняла, о чем речь, но все равно спросила:

– Куда записаться?

– В армию, глупышка.

– Не называй меня глупышкой, – сказала она, хотя умышленно вела себя именно так. – Ты пока еще не должен записываться.

– Запишусь через пару месяцев.

Он подошел к окну. На спине на темной рубашке у него остались отпечатки ее рук. Фрэнки месила тесто для пирога и была вся в муке, которой перепачкала и Сэма. Она решила не говорить ему, пусть остается с отметинами.

– Все должны служить, – сказала она после паузы.

– Ты не должна, – возразил он, оглянувшись через плечо.

Она не поняла, что он хочет этим сказать.

– Мой брат Вито ушел служить. И с ним все хорошо.

– Не со всеми все хорошо, Фрэнки.

– Я знаю. Но с Вито все будет хорошо, и с тобой тоже.

– От одного твоего желания ничего не зависит, – произнес он.

В ней вспыхнул гнев, словно от спички, и растопил холодный комок внутри.

– Зачем ты мне такое говоришь? Зачем хочешь, чтобы я волновалась за брата? Зачем хочешь, чтобы волновалась за тебя?

Он засунул руки в карманы и, глядя в окно, что-то пробормотал. Она не расслышала и переспросила:

– Что?

Он слегка повернул голову, так, что Фрэнки видела половину его лица.

– Я сказал, что боюсь.

Она открыла рот, но не вымолвила ни слова. Вито никогда не писал, что боится, хотя, возможно, боялся.

А потом Сэм напугал ее: он заплакал.

Не зная, что делать, она взяла его лицо в руки и целовала, пока соль не высохла на ее коже.

Бешеная Морин налила мне бурбона. Волку она поставила чашку воды, показав ему татуировку лисицы на бедре. Когда она сгибала колени, казалось, что лисица напрягается, готовясь к прыжку. Волк вскочил на табурет рядом со мной и принялся лакать бурбон. Я не стала у него отнимать.

«Каждый раз, слыша стук в дверь, я бежала открывать, на случай если это он принес письмо или посылку отцу, – говорила я. – Он сказал, что его зовут Бенно. Но это было не настоящее имя. Настоящее он не хотел говорить».

Бешеная Морин, вытиравшая большими кругами стойку, сказала мне то же, что и Маргарита: «В именах заключена сила. Он не хотел отдавать то немногое, что имел».

«Я хотела больше, – ответила я. – Хотела все. Когда я смотрела на него, чувствовала… что-то странное внутри, смутное, бесцветное и неясное. Такое же странное я почувствовала, когда впервые нашла в шкафу моего брата Уильяма французские открытки. Как будто открыла секрет, который все от меня таили. Как будто он сам был секретом. Как зуд на коже в месте, куда не дотянешься, как ни старайся. За ужином мама увидела красные отметины на моей шее. “Что ты с собой делаешь? – спросила она. – Что ты натворила?”»

Три письма

В кухне, в коридоре, во дворе под ангелом, в классных комнатах для музыкальных занятий – каждый раз и везде, где можно было улизнуть, Фрэнки встречалась с Сэмом. Они находили местечко посидеть, поговорить о том, как прошел день и чем собираются заняться завтра и послезавтра. Они целовались, и время утекало, словно вообще не имело значения. Иногда, если рядом никого не было, Сэм негромко играл для Фрэнки на трубе приятные мелодии. Фрэнки нравилась труба – она звучала грустно, но сильно. Она и сама себе казалась такой.