Лора Руби – 13 дверей, за каждой волки (страница 12)
Слабые сердца
Месяцы проходили в дымке падающего снега, рождественских огней и кровавых битв в далеких городах, названий которых и не выговоришь. Я беседовала с младенцами в Доме малютки и наблюдала за Фрэнки, которой исполнилось пятнадцать. Если я не была в приюте, то слонялась по улицам среди людей, неуклюжих, как медведи, в своих тяжелых пальто, или летала в кино, куда юноши, непригодные к строевой службе из-за болезни или увечья, ходили забыть о своем позоре.
Однажды утром, когда у оборванцев в очереди у бесплатной столовой от мороза наворачивались слезы на глаза, я проголодалась по истории другого рода. Я пустилась в путь по улицам, не заботясь о том, чтобы держаться на тротуарах. Машины ехали прямо сквозь меня, будто я ничто, но я ловила мысли водителей, как бабочек в сачок.
«Что, если Герберт не найдет другую работу?»
«Этот негодяй пропил всю получку».
«Дейзи, о Дейзи, я тебя люблю, но…»
«Нам придется переехать к его матери».
«Америка не может позволить себе ввязаться в очередную…»
«Но, мамочка, я живу впроголодь».
«Ты что, думаешь, мы Рокфеллеры?»
«От проклятого Рузвельта никакого толку».
«Черт бы тебя побрал».
Наконец я добралась до библиотеки. Проскользнув сквозь стеклянную дверь, я, как обычно, приветствовала симпатичную новенькую библиотекаршу: «Привет, мисс Книги, какой красивый свитер!». Хотя она меня не слышала. Прежняя библиотекарша, черноволосая женщина в зеленых очках, тоже меня не слышала… до поры до времени. Но тогда я говорила не «Привет, мисс Книги, какие шикарные очки!», а совсем другое, наподобие «Или то, что зримо мне, все есть только сон во сне?»[5], или «Много лучше хоть бегством спастись от беды, чем погибнуть»[6], или «Большинство женщин днем не ползают»[7]. Просто чтобы развлечься. Я так же удивилась, как и библиотекарша, когда просто прошептала «Бу-у-у!», – и стопка каталожных карточек, которые она держала, взлетела вверх и рассыпалась дождем гигантских конфетти.
Она уволилась. Возможно, к лучшему. Слабое сердце.
Поприветствовав симпатичную новенькую библиотекаршу, я полетела в читальный зал. Чем холоднее на улице, тем больше людей в библиотеке, но толпа меня не беспокоила. Чем больше читателей, тем больше возможностей читать через плечо. В основном газеты, хотя новости меня не интересовали. Мировые беды для меня мало что значили: кто сражался на войне, кто готовился к ней, кто избегал – этой или той, другой, – но люди здесь и повсюду были поглощены войной, убеждены, что каждая война отличается от других, и это не одна долгая война с короткими мирными периодами между битвами.
Даже теперь над «Ридерз дайджест» корпела рыхлая женщина и, шевеля губами, читала старую статью о Чарльзе Линдберге, знаменитом эксцентричном летчике.
– «Мы, наследники европейской культуры, стоим на пороге разрушительной войны внутри нашего собственного сообщества наций. Войны, которая ослабит белую расу и уничтожит ее достояние… Пришел наш черед защищать наше наследие от монголов, персов и мусульман»…
Взгляд женщины скользил по лицам. Полагаю, она высматривала монголов, персов и мусульман.
Я облетела читальный зал в поисках блондина с кривыми зубами. Точнее, не его, а книги, которую он читал последние несколько месяцев по паре страниц в день. В свои более юные годы я не была любительницей чтения, но не потому ли, что мне никогда не разрешали читать что-то достойное? Любимую книгу сказок у меня отобрали еще в двенадцать. Родители сказали, что пора перестать читать детские книжки. Позже мама отбирала у меня детективные журналы и любовные романы, которые я брала у подруги Хэрриет. Мама говорила, что от этой чепухи мои мозги превратятся в кашу и я утрачу всякое представление о нравственности.
Если у меня вообще есть мозги и представления о нравственности, добавляла она. Она пришла в ужас, застав меня с Хэрриет, когда мы тренировались целоваться, вместо того чтобы заниматься рукоделием.
Я нашла блондина с кривыми зубами в углу у окна. Книга, которую он читал, называлась «Хоббит». Как и в сказках, которые я любила в детстве, в ней были чудовища, гоблины и загадки, но взрослый мужчина читал ее в открытую, совершенно не беспокоясь о том, что его мозги превратятся в кашу и он утратит представления о нравственности. Как хорошо быть мужчиной и свободно читать на публике книги про чудовищ, когда никто не будет беспокоиться о том, что ты превратишься в чудовище или что выбрал эту книгу потому, что сам чудовище. Он только что начал пятую главу, «Загадки во тьме». Я парила у него над плечом, представляя Бильбо Бэггинса, крошечное существо с мохнатыми ступнями, наткнувшегося на кольцо, надевшего его на палец и ставшего невидимым. Волшебство.
В зале кто-то кашлянул. Я подняла голову. Над плечом другого мужчины зависла девушка моих лет. Я была маленькой и белокурой, с серебристыми кудрями – в тихом омуте черти водятся, говорила мама. Девушка же оказалась высокой, с теплой коричневой кожей и зачесанными вверх волосами – я никогда не видела таких густых иссиня-черных волос. В отличие от моего платья свободного кроя, на ней был золотистый наряд, облегающий тонкую талию, скользящий по бедрам и доходящий почти до щиколоток. В этом платье ее фигура напоминала идеальные песочные часы. Несмотря на наряд и прическу, вышедшую из моды почти десять лет назад, девушка была такой прелестной, что на мгновение показалась мне живой. Пока она не попыталась перевернуть страницу газеты и ее рука не прошла прямо сквозь мужчину. Она нахмурилась и попробовала еще раз.
Я терпеть не могла смотреть, как призраки повторяют последние моменты своих жизней, ненавидела их бесполезную лихорадочную возбужденность. Не стала бы ей ничего говорить, но я пыталась читать, а она отвлекала.
«Не сработает», – произнесла я.
Она не ответила. Ну конечно нет. Ее рука вновь попыталась листнуть газету.
«Ты двигаешься слишком быстро», – сказала я.
Она нахмурилась и сделала это еще раз.
«Ты новенькая? Ты не можешь быть новенькой. Платье пошито больше десяти лет назад. Я знаю, стараюсь быть в курсе. Ты смотрела объявления?»
Она опять нахмурилась, листнула. Нахмурилась, листнула.
«Ты чересчур стараешься. Расслабься».
Листнула, листнула, листнула.
Я топнула, словно могла привлечь ее внимание. Или вообще чье-то. Как будто мои собственные движения и слова не были так же бесполезны.
«Просто читай через плечо, – сказала я. – В любом случае это отнимает меньше энергии. Ты же знаешь, поначалу у нас ее мало. Если будешь упорствовать – истощишь себя».
Девушка не слушала, не смотрела. Нахмурилась, листнула.
«Если истощишь себя, то потеряешь время, слышишь? Ты потеряешь себя. Спустя недели, месяцы, годы обнаружишь, что блуждаешь где-нибудь в Индиане, или плывешь на лодке по озеру Мичиган, или сидишь на крыше Чикагской торговой палаты, или вместе с птицами летаешь вокруг Рукери-билдинг, удивляясь, как очутилась здесь. Ты этого хочешь?»
Нахмурилась, листнула, нахмурилась, листнула.
К ней, заблудившейся в собственной смерти, было не достучаться. Но что может быть смертоносного в газете? Может, она порезалась бумагой? Может, моя мама была права в том, что простые слова способны превращать мозги в кашу? А может, у этой девушки тоже было слабое сердце?..
Тогда ей следует держаться подальше от газет. Все эти разговоры о войне могут шокировать. А сердце всегда страдает в первую очередь.
Затем я почувствовала на себе пристальный взгляд девушки: горячий, очень горячий. Ей необязательно было со мной разговаривать, я слышала ее мысли: «Кого ты назвала слабой?»
Я шагнула назад: «Я не хотела…»
Ее пальцы листнули, и на этот раз она выдернула газету из рук мужчины. Газета облетела зал, как сокол, как сова, как орел, раскинувший крылья, и упала на стол.
Читатели удивленно переглянулись.
– Наверное, сквозняк, – сказал мужчина.
– Какой еще сквозняк? – спросила женщина.
«Сквозняк», – произнесла я.
Девушка изогнула бровь крутой дугой, словно ее кожу пронзил крючок.
«Как ты?..» – начала я.
Она прижала палец к губам: «Ш-ш-ш».
– Благословите, отец, ибо я грешна. С последней исповеди прошла неделя.
– Говори.
– Я плохо думала о свооей младшей сестре, Тони. Она всем твердит, что выйдет замуж за герцога. А в Америке вообще нет герцогов.
Отец Пол кашлянул.
– Может, она собирается переехать в Англию?
– Как будто это поможет.
Отец опять закашлял и ничего не ответил. Фрэнки хотелось бы лучше его видеть сквозь решетку. Когда он не проповедовал и не вещал об аде, у него было дружелюбное лицо.
– Тони смешная, – продолжала Фрэнки. – Но я не знаю, грех ли так думать, потому что все так о ней говорят.
– Тогда этим всем тоже нужно исповедаться, – ответил священник. – Ты искренне раскаиваешься?
«Нет», – подумала она.
– Да, – сказала она.
– Что-то еще?
– Я почти произнесла имя Господа всуе. Дважды.
– Почти?
– Чик-Чик бросила в меня картошкой до того, как я договорила имя. Во второй раз я почти произнесла, но она стукнула меня ложкой. Чик-Чик не любит, когда поминают имя Господа всуе.
– Мне нравится эта девушка, – сказал отец Пол со своим ужасным ирландским акцентом.
Фрэнки тоже хотелось быть девушкой, которая нравится отцу Полу, но, наверное, она такой не была. Иногда, если сестры не видели, она хватала сырое яйцо и выпивала его. Бывало, что, роясь в холодильнике, зачерпывала горсть «джелло»[8] и быстро проглатывала. Считается ли грехом есть, когда голодна? Если бы отец был голоден, он бы залез руками в чан с «джелло»? Бывал ли отец Пол по-настоящему голоден или он слишком полон Божьей благодатью? Фрэнки не знала о его полосатых пижамах, о том, как часто ему снится бабушка, которая считала плохой приметой ставить обувь на стол, восхищаться младенцем перед его матерью, вязать с наступлением темноты, если только не знаешь точно, что овцы спят. Бабушка считала, что, поскольку Пол родился ночью, он сможет видеть духов и эльфов, которых она называла «добрым народом». Каждую ночь она велела ему ставить в углу блюдце со сливками, на случай если домовой захочет пить. Его мать говорила, что все это – английская чепуха, что они ирландцы, но бабушка уверяла, что домовые помогают со штопкой всем, особенно ирландцам. Однажды отец Пол проснулся среди ночи и увидел крошечное сморщенное существо, которое пило из чашки.