Лора Перселл – Однажды темной зимней ночью… (страница 44)

Джентльмен молча смотрит на него.

Виктор подается вперед, стараясь подавить охватившую его дрожь. Кто-то дружески хлопает его по спине. Ему надлежит улыбаться, принимать поздравления, возможно, даже произнести речь. Но почему он чувствует себя таким опустошенным, таким одиноким? Внутренности скручивает, как будто ему приспичило опорожнить кишечник. Снаружи воет ветер, бьется в окна, сотрясая рамы. Он зажимает уши. Вой усиливается, очень похожий на тот, что он слышал на берегу, когда рушились утесы; ах да, это найденное мной чудовище, неужели это оно так жутко воет, в смятении гадает Виктор, или, того хуже, это подает голос заживо погребенный мальчик?

Однако никто вокруг, кажется, не слышит этого низкого воя. Ни один из танцующих в этом рафинированном бальном зале не выказывает и тени тревоги. Неужели звук вибрирует только в его ушах? Он старается унять дрожь в руках, продолжает кивать, принимая поздравления. Сотни белозубых улыбок со всех сторон скалятся ему. В воздухе висит низкий приветственный гул, стакан выскальзывает из его пальцев, падает на пол.

Через холл под свисающими серпами и косами, вверх по лестнице. Никто не позаботился оставить ему горящую свечу. Его руки нашаривают в темноте перила, ноги ослабели и разъезжаются на стертых деревянных ступеньках. Доковыляв до своей комнаты, он с грохотом захлопывает дверь и тяжело отдувается. С картины над комодом на него пялится скидывающая шкуру не то девица, не то тюлениха. Какие у нее круглые, какие синие глаза. Глупые сказочки, думает он; ни одно существо неспособно превращаться в другое. Он хватает со стены картину и ставит на пол, лицом к стене. Со всей силы распахивает дверь женушкиной спаленки.

– Кошечка моя, – шепчет он. – Моя любимая.

Вначале он упрашивает, подольщается, умоляет и все же радуется, когда она в конце концов откидывается на спину, щеки ее горят румянцем стыда, колени под ночной сорочкой плотно сдвинуты. В прежние времена он регулярно посещал одну девицу на Джермин-стрит и частенько ловил себя на том, что сила его вожделения сама втягивает его в ее истасканное маленькое лоно – как же она возбуждала его, прямо до ужаса! Бабетта, так ее звали. Парижская девчонка из квартала Маре. Бывало, ворвется в ее комнатушку, и тут же перед его глазами возникают ее раскинутые в развратном наслаждении ноги, ее пальчики, теребящие эту ее маленькую жаркую штучку, ее бедра, жаждущие прижаться к его. И как она подбиралась, готовясь принять в себя натиск его удовольствия – справляемую им нужду, вызывая в нем ненависть, пока он не начинал воображать ее в канаве, нагой и корчащейся, ее нечистый язык молит еще лизнуть, всосать, заглотать.

С каким облегчением он обнаружил, что его молодая жена относится к совсем другой женской породе. Но как она напружинилась, как зажалась, какими усилиями он вталкивается в ее тело! Он даже не решается заглянуть ей в лицо, убежденный наперекор всякой логике, что оскверняет ее. Его охватывает внезапное желание остановиться, сказать ей, что никого в жизни он не любил так сильно, как любит ее; сказать: давай начнем все сначала. Но ему вспоминается отец, как тот тряс его, когда он рыдал над разбитой коленкой. Стоит мужчине потерять уважение, и конец, назад не воротишь.

Всю эту ночь его донимают отрывочные, беспокойные сны. Чудовища превращаются в мальчишек, мальчишки – в чудовищ. Потная сорочка липнет к телу. Ему мешает свет из-под двери Мейбл, донимает чиканье ее ножничек, шорканье кисточки клея по бумаге. Задолго до рассвета за окном оживает улица: слышатся шорохи шагов, поскрипывают цепи с подвешенными на них фонарями – это горожане по случаю отлива спешат к месту оползня.

Совсем извертевшись, он теряет терпение, встает с постели и подсаживается к столу. Берется писать письмо, давно составленное, сотню раз проговоренное в уме, изо всех сил старается побороть дрожь в пальцах. Первым делом пишет адрес, в упоении выводит петельку в R, размахивает на две линейки извивы S – Royal Society!

Уважаемые господа, спешу известить вас о небывалом открытии, которое, как я уверен, необычайно заинтересует вас…

Письмо написано и запечатано, и теперь он берется за единственное в его корреспонденции письмо, полученное на прошлой неделе. Как всегда, в письме брата полно всякой ботанической чепухи – только и речи что о черенках, отводках да саженцах, которые он выращивает для дендрария на кладбище Абни-Парк[43] и которые, видите ли, рассадит в алфавитном порядке. Маргаритка расстарался даже на список видов, как будто Виктору не наплевать на все это. Завершающим штрихом я вижу Zanthoxylum. Известно ли тебе, что зантоксилум еще называют американским зубным деревом?

Он хватается за чистый лист бумаги, ему страсть как хочется написать братцу парочку злорадных строк. Теперь я великий человек, Маргаритка! Королевское общество пришлет своего человека подтвердить мое открытие, и тогда его впишут во все книги по истории. Я стану тем из братьев Крисп, чье имя прославится в веках! Вот только брата этим не проймешь, еще с раннего детства соперничество и обиды между ними всегда носили односторонний характер. У Маргаритки одна страсть – копаться в теплице да навешивать ярлыки на свои драгоценные саженцы.

Стук в дверь. Виктор открывает, на долю мгновения ожидая увидеть рыжие вихры мальчика. Но на него исподлобья хмурится черноволосая девочка. Ах да, вспоминает Виктор, мальчик же погиб. Он смаргивает и опирается на дверной косяк, ища равновесия, потому что в голове его плавает туман и тонкая пленка словно отделяет его от остального мира.

– Ах, у нас снова копченая селедка, – произносит он с наигранной веселостью, разглядывая погнутый, весь в зазубринках серебряный поднос. Разваренные тушки в гангренозных побежалостях, три мутных глазка слепо глядят на него. Он указывает рукой на стол. – Пожалуйста, поставь туда.

Девчонка уже собирается удрать, но Виктор хватает ее за руку.

– Погоди-ка, – говорит он, вытаскивая бумажник. Протягивает девчонке толстую пачку «мзды», призванной утихомирить его совесть. – Этот мальчик, что умер…

– Уилбур. Мой двоюродный брат. Его нашли этим утром, – девчонка опускает голову.

– Вот и замечательно! – Он гадает, куда положили мертвое тело. В неверном предутреннем свете его, до носа и ушей облепленного грязью, наверняка везли на той же самой подводе.

Кажется, глаза девчонки, и без того заплывшие от слез, сужаются совсем в крохотные щелочки.

– Это еще большая удача, что тело нашли и есть что хоронить, – торопливо произносит Виктор. Он прокашливается и пихает кредитки в руку девочке. – Я желал бы поучаствовать в тратах. И чтоб денег на похороны не жалели. Вот, наймите плакальщиков, пусть встанут у его двери. И чтобы все попышнее. Чтоб с почестями и по первому разряду, как для герцога!

Ребенок смотрит на него снизу, прижимая к груди деньги, как прижимала бы драгоценное существо. Потом сжимает их в кулаке и отступает назад. Виктор слышит ее шаги на лестнице, сначала осторожные, потом ускоряющиеся, и вот их топот разносится по всей гостиничке.

Виктор быстро одевается, бежит по улице к лавке, торопясь проведать свое бесценное сокровище. День выдался погожий, в ясном небе обрывками кружев мечутся чайки. В воздухе тянет гнилью от разлагающихся моллюсков и водорослей, сваленных в кучи, над которыми хлопотливо жужжат тучи мух. Юные девицы громыхают корзинами с дьяволовыми когтями и окаменелыми позвонками. «Пенни за штуку», – выкрикивают они, но Виктор расталкивает их, презрительно фыркает на их жалкую мелочевку с высоты своей великой находки. Разве он мог вообразить, какую громадину ему посчастливится откопать, какая великая слава обрушится на него. Plesiosaurus V. Crispus. Он берется за дверной молоток. Стучит три раза. Тишина. Его внезапно окатывает паникой, что его сокровище украли и что вот-вот продадут, выдав за свое, а его оставят с носом. Он стучит громче, потом колотит в дверь кулаком. За дверью слышится шевеление.

– Терпение, мой друг, – говорит из-за двери лавочник. Дверь открывается, лавочник разглядывает Виктора. – У вас все в порядке, сэр?

Виктор только кивает и бегом устремляется к погребу. Он ждет не дождется снова оказаться подле своей находки, коснуться холодного ласта, прижаться головой к темным ребрам грудной клетки. В сумраке мало что видно: окна в лавке занавешены, лишь из-за угла светит одинокая свечка. Он чуть не кубарем скатывается с лестницы, к ладоням липнут кристаллики рассыпанного на ступеньках сахарного песка. С потолка капает вода.

– А вот и ты, – выдыхает Виктор. Лавочник со свечкой чинно спускается следом.

Этот добряк согласился приютить чудесное создание у себя в погребе, пока – пока что? Будь сейчас сезон, в городке отдыхала бы масса ученых джентльменов и они просветили бы Виктора, как поступить с находкой, а может, даже сами подтвердили бы ее подлинность. Сам Виктор не знает, какие шаги ему предпринять; все, что ему остается, – это ждать ответа от Королевского общества, ждать их ученого посланца, они же обязательно кого-нибудь пришлют. А потом, он уверен, Общество как-нибудь устроит перевозку его громадины в Лондон, ведь только в столице может начаться настоящая работа.