Лора Перселл – Однажды темной зимней ночью… (страница 28)
Быстрее и быстрее ехало кресло, набирая скорость. Дом мелькал перед глазами, и Эвелин поняла, куда ее увозят. Кресло неслось прямиком в гостиную, где она спала. Эвелин вспомнила, как в первый вечер кресло подбиралось к камину, и у нее возникло ужасное предчувствие.
– Остановись! Прости меня!
Дверь оказалась открыта. Переваливаясь через порог, колеса фактически оторвались от пола, но тормозить явно не собирались. Оправдывались ее изначальные опасения: старый Чиллингем нацелился прямо на камин.
Внезапно кресло будто взбрыкнуло. Эвелин полетела на пол и после болезненного приземления испустила крик, нараставший у нее внутри целый день.
Раздался оглушительный грохот. Кресло рассыпалось на куски; дерево и металл разлетелись в разные стороны. Оно пробило дадо[25] у камина, оставив в стене брешь размером с тарелку.
В комнату ворвалась Бидди.
– Мисс! – Она метнулась к Эвелин и положила ее голову себе на колени. – Что случилось?
Перед глазами у Эвелин мелькали черные пятна. Она разобрала снег на сапогах у Бидди и навоз, размазавшийся у нее на щеке.
– Что… он? Кого ты имеешь в виду?
Бидди поджала губы.
– Мисс, кто-то пытается вас обидеть. Я целый день твердила об этом вашей матушке, да она не желает слушать. Подпругу на вашем седле перерезали; снежный ком, напугавший вашего коня, упал с дерева неслучайно. Мальчишке-подручному конюха заплатили, чтобы он напугал животное!
У Эвелин голова шла кругом. Если у нее причина бредить имелась, то у Бидди – конечно же, нет!
– Это не может быть правдой! Господи, да кто заинтересован в моей смерти?!
Бидди изогнула бровь.
– А вы думаете, кто? Кому отошли бы деньги мистера Леннокса, имей он только одну дочь?
По спине у Эвелин побежали ледяные мурашки. Вспомнилась отцовская шутка про приданое. Если бы она вдруг погибла, муж Сьюзен разбогател бы.
В памяти мигом воскресли слухи о пристрастии Виктора Чиллингема к азартным играм. Игроки бывают отчаянными…
Эвелин с трудом села.
– Нет, он не поступил бы так со мной, – заявила она. – Он о нас заботится. Мы одна семья.
За спиной у них что-то треснуло. Неловко повернув голову, Эвелин увидела, что из бреши, пробитой креслом в стене, сыплется известка.
– Фу! – вскричала Бидди. – Что это за запах?!
Внезапно что-то рухнуло. Гипсовый слой не выдержал, из бреши с грохотом вывалились обломки – точь-в-точь как родовой послед. Поток пыли и строительного мусора вынес человеческие кости.
Бидди завизжала.
Самым длинным и ужасным фрагментом был позвоночник, слегка изогнутый в форме серпа.
– Это Альфред! – прошептала Эвелин.
Как же такое могло случиться?
Если Альфред мертв… значит, старого Чиллингема погубил не он. Альфред не убегал. Его тело спрятали, а от его исчезновения выигрывал только один человек – тот самый, который швырнул в печь доказательство отравления.
Теперь Эвелин поняла, почему дух старого Чиллингема так настаивал, чтобы его услышали. Виктор Чиллингем был убийцей – и намеревался жениться на невинной девушке.
– Боже милостивый! Где Сьюзен?
– Она уже в карете! – рыдала Бидди. – Все ваши родные наверняка на улице, не то, как и я, прибежали бы на ваш крик.
Эвелин дрожала не переставая. По-настоящему воспринять шок и ужас она успеет потом – сейчас была важна лишь Сьюзен. Эвелин попробовала шевельнуть ногой, хотя понимала, что встать не сможет.
– Бидди, ты должна остановить карету! Сьюзен не может за него выйти. Беги, Бидди, беги!
Всхлипнув, служанка бросилась вон из гостиной.
Эвелин сидела дрожа, смотрела на останки Альфреда и на кресло. Она была несправедлива к ним обоим. Погибшие Чиллингемы действовали не из ненависти, как ей казалось, а из доброты. Они пытались ее предупредить.
Эвелин услышала, как со стуком распахнулась парадная дверь. По внутреннему двору разнесся сдавленный крик Бидди, но ей никто не ответил.
Вместо этого холодный воздух разорвал треск хлыста. Заскрипела кожа, глухо застучали копыта, и Эвелин поняла, что карета уже пришла в движение, унося ее сестру все дальше и дальше.
Эндрю Майкл Хёрли. На солеварной ферме
В нынешнем году окна в нашей деревне украсились хвойными ветками и веночками остролиста намного раньше обычного, и к началу декабря в каждом доме уже стояло по хвойной красавице, но только не в моем.
Большинство моих соседей знают меня много лет, но все еще почитают за чудачество мое стойкое нежелание украшать дом рождественской елью. Видимо, думают, что это мой протест против коммерциализации святого праздника. Ничего похожего. Я просто жду не дождусь, когда уляжется вся эта праздничная кутерьма.
Уже многие недели как я сторонюсь лавок, где продают гирлянды из омелы, и последовательно отклоняю приглашения на чашечку кофе или вечернюю рюмочку шерри, если у меня есть подозрения, что придется рассыпаться в восторгах по поводу рождественских ухищрений хозяев.
В том-то и беда, что я не выношу духа всяческой хвои. Точнее говоря, этот запах до сих пор навевает мне воспоминания о Солеварной ферме, хотя от тех событий меня отделяют многие годы и многие мили.
Дэвид ни о чем таком и знать не знал, когда прошлым вечером ввалился ко мне, слегка подвыпивший после праздничного застолья в конторе, и притащил рождественский венок для украшения моей гостиной вместе с пригоршней веточек остролиста, позаимствованных, как я догадывался, в местном парке. Очень великодушный жест с его стороны, так что я постарался не особо содрогаться от невыносимого хвойного амбре, но он все равно заметил, что чем-то невольно расстроил меня. После чего, к моей великой досаде, он весь вечер подъезжал ко мне с разных сторон, желая выведать, в чем дело.
Хотя я не слишком откровенничал с ним, он, думаю, в конце концов сам сообразил, что потревожил во мне застарелые болезненные воспоминания, и из милосердия оставил свои расспросы, но я уверен, что через какое-то время он непременно возобновит их.
А я просто не в силах выворачивать наизнанку свое прошлое, как это Дэвид с легкостью проделывает со своим. Есть кое-какие вещи, воспоминания о которых только бередят мне душу. Вроде событий на Солеварной ферме.
Но в том-то и загвоздка, что чем больше я буду скрытничать, тем сильнее распалю в нем желание вызнать все, что я скрываю; он еще чего доброго решит, что затронул потаенные струнки моей души, повинные в том, что я такой, каков есть: недоверчивый и отстраненный, а иногда зачарованный – так он, во всяком случае, говорит.
Наверняка он попробует убедить меня, что, стоит мне выложить все начистоту, я избавлюсь от цепкой хватки травмирующих воспоминаний, о чем бы они ни были. И пусть меня не волнует, что там будут говорить другие, и он – в том числе.
Он скажет: «Ты просто расскажи все как было, Эд».
Ладно, так тому и быть.
А случилось это, почитай, полжизни назад, когда мне было двадцать семь лет и я все еще старался угождать Господу Богу, чье существование воспринимал как факт столь же неоспоримый, сколь и существование воздуха. Духовное рвение мое не знало границ, духовной истовостью я не уступал миссионерам и убеждал себя, что если и чувствую себя несчастным, то исключительно по причине мною же самим принятых непреложных обетов или сознательных жертв.
О да, я постановил себе не заглядываться на юных девушек и не заводить подругу (и вообще дружеские узы, если уж на то пошло), я постановил себе сторониться сверстников и по-прежнему жить в родительском доме – это давало мне шанс стать незаменимым для нашего прихода, сохранять неразрывную связь с ним, как то заповедал мне Господь.
В ту пору я верил, что доказываю свою преданность Ему, до краев заполняя свои дни богоугодными делами. И словно я мало занимал таковыми пятничные вечера, разрываясь между заседаниями различных комитетов и расставляя стулья для собраний прихожан в нашем приходском доме, – я учредил душеназидательный кружок под названием «Поговори со мной», который собирался в приделе нашей церкви, возле крестильной купели.
Некоторое время с полдюжины глубоко верующих аккуратно посещали мой кружок, и я преисполнился гордости за себя, что через беседу и молитву так хорошо споспешествую им в преодолении их несовершенств. Да настолько, что к лету им уже не было нужды посещать мой кружок.
Он пал жертвой собственного успеха, как отозвался об этом казусе преподобный отец Алистер. Это я сейчас понимаю, что он поступил милосердно, не пожелав высказать мне в глаза правду, что я сам отвратил кружковцев своей решимостью дать им ответы на все вопросы. Сочувственно коснувшись моей руки, он предложил мне возобновить кружок ближе к рождественскому посту, когда в душах у верующих скопится побольше огорчений и обманутых надежд.
Я поймал его на слове (в конце концов, стал бы он это предлагать, не имей на уме именно то, что предложил?) и сколько-то пятниц не менее чем по часу терпеливо дожидался в холодной церкви, уповая на крохотный шанс, что кто-нибудь явится ко мне за наставлением. Но перевалило за середину декабря, прежде чем явился первый страждущий.
Его звали Джо Гулл – маленького человечка со слезящимися глазками, трогательно принарядившегося для первого своего посещения в рассуждении засвидетельствовать свое почтение церкви, куда, как он сам позже признался, десятки лет не ступала его нога. Его привычка все время как будто спрашивать разрешения присутствовать под церковными сводами навела меня на мысль, что самого себя он относит к случаям необычным. Однако для болящих не такая уж редкость возвращаться мыслями к Богу.