Лора Перселл – Однажды темной зимней ночью… (страница 27)
Кресло увезло ее в сад ядовитых растений.
У Эвелин не было желания ни участвовать в играх, ни даже наблюдать за ними со стороны. Без посторонней помощи она доехала до оранжереи, где печь обогревала нежные пальмы, папоротники и суккуленты. Леденящий холод, поселившийся внутри ее костей, печь прогнать не могла.
Существовало лишь два объяснения утренним событиям: либо от падения с лошади она повредилась рассудком, либо креслом управлял дух убитого старика.
По общему мнению, старый Чиллингем был человеком ужасным, но какую обиду он мог таить на
Эвелин внимательно осмотрела латунные шесты и рычаги, постучала по деревянным подлокотникам.
– Что ты скрываешь? Чего ты хочешь от меня? – шептала она. Эвелин откинулась на спинку сиденья и принялась ерзать, чтобы оно, обмятое под стариковское тело, переобмялось под нее. Бесполезно. Единственным результатом стали застрявшие в колесах юбки.
Нагнувшись через боль, чтобы высвободить их, Эвелин заметила нитку, выбившуюся из обивки сиденья, и осторожно провела рукой под рамой. Там что-то было. Какая-то выпуклость.
Пальцы Эвелин нащупали в ткани идеально прямую прореху длиной около дюйма. Ее большой палец скользнул внутрь, и Эвелин поняла: прореха не случайная – ткань разрезали намеренно, чтобы устроить тайник.
Эвелин вытащила сверток из пожелтевшей бумаги, источающий прогорклый, как у мышиного гнезда, запах. С бесконечной осторожностью Эвелин развернула листок, обнаружив засушенные цветы: пурпурный колокольчик и веточку с мелкими бутонами. В складки свертка попала молотая зелень, вроде той, которой приправляют суп.
Эвелин переводила взгляд с одного сухого цветка на другой. Зачем их прятали? Неуверенной, плохо держащей карандаш рукой старый Чиллингем нацарапал на бумаге одно-единственное слово: «Улика».
Писал старик с явным трудом – отдал все силы, дабы провозгласить, что это доказательство, но доказательство чего?
В памяти всплыли слова Бидди: «тело немеет, как замороженное… он парализует тело снизу вверх». Старого Чиллингема парализовали
Эвелин снова взглянула на засушенные цветы. Листья у них были острые, как те, что она видела в саду ядовитых растений.
– Вы показывали мне, – потрясенно пролепетала она, – что Альфред не напал на вас перед побегом. Он вас отравил!
– Мисс Леннокс! – голос мистера Чиллингема разогнал ее мысли. Он стоял за порогом, озабоченно глядя вглубь оранжереи. – Вы нездоровы?
Эвелин растерянно на него смотрела. Прятать цветы было поздно: они лежали у нее на коленях.
– Я… немного выбита из колеи, – призналась Эвелин.
Мистер Чиллингем медленно переступил порог, закрыв за собой дверь, чтобы сберечь тепло. Он снова подошел к ней и опустился на корточки рядом с ее креслом. Его лицо буквально дышало заботой.
– Мисс Леннокс, вас ищет мать. Мой садовник сказал, что сегодня утром вы разъезжали по территории поместья в полубредовом состоянии. Это может быть правдой?
Эвелин замялась. Меньше всего на свете ей хотелось огорчать мистера Чиллингема за день до его свадьбы, но скрыть только что выясненные факты она не могла.
– Я была в саду, сэр. Только с бредом это не связано… Даже не знаю, как объяснить вам. На деле меня туда отвез другой человек. Намеренно. Дабы кое-что мне показать.
Мистер Чиллингем нахмурился.
– Кому понадобилось…
Эвелин передала ему сухие цветы и бумажный сверток.
– Я сначала тоже не верила. Но потом в сиденье кресла, принадлежавшего вашему отцу, нашла это. – Эвелин облизала губы. – Мистер Чиллингем, я видела эти растения. Сегодня утром, в саду ядовитых растений.
Мистер Чиллингем смотрел на сверток так, словно Эвелин протянула ему мертвую птицу.
– Яд? – непонимающе переспросил он. В отблесках печного пламени его глаза казались посаженными еще глубже, они словно ввалились в глазницы. – Сад ядовитых растений постоянно заперт на замок. Ради безопасности.
– Да, я уверена, что так оно и есть, но сегодня он заперт не был. Я нашла…
– Боже милостивый! – вскричал мистер Чиллингем. – Я правильно вас понимаю? Мисс Леннокс, вы пытаетесь сказать, что кто-то намеренно вывез вас из дома и пытался
– Нет-нет! Я говорю не о себе… Видите ли… – Рассказ ее получался неправильным, только как объяснить джентльмену, что к тебе являлся дух его отца? – Трудно передать словами, но я имела в виду мистера Чиллингема-старшего. Это кресло принадлежало вашему отцу, верно? Внутри сиденья я нашла эти цветы, вы видите, что на бумаге он написал слово «Улика»… Не думайте, что я сую нос в ваши семейные дела. Я никому не стану об этом рассказывать. Но мне подумалось, что вы мою находку увидеть должны. Вы должны забрать улику и распорядиться ею по своему усмотрению.
– Вы запутались, мисс Леннокс.
Так оно и было. Эвелин чувствовала себя бесхребетной и бесформенной; единственной точкой опоры стало кресло.
– Да, я неверно выражаю свои мысли. Мне хотелось сказать лишь то, что ваш отец спрятал те цветы в сиденье кресла. Возможно,
Мистер Чиллингем смял сверток и бросил в печь.
– Бедная мисс Леннокс! – тихо сказал он. – Вы повредили голову куда сильнее, чем мы думали изначально.
– Мама, это же абсурд! Позволь мне хотя бы увидеть Сьюзен! Сегодня нас разлучать нельзя!
Мать стояла перед дверью с ключом в руке. Она надела свое лучшее платье, а к полям шляпы прикрепила померанцевый цвет.
– Сьюзен и так расстроена. Я посовещалась с твоим отцом и с мистером Чиллингемом о том, как действовать дальше, и мы все согласились, что тебе лучше остаться здесь.
– Сегодня свадьба моей сестры!
– Да! – вскричала мать, и в ее голосе послышались слезы. – Бог свидетель, я не ожидала, что все так обернется! Но присутствие на церемонии слишком тебя разволнует. Это для твоего же блага, Эвелин! Я не могу рисковать тем, что у тебя разовьется воспаление мозга.
Эвелин задрожала. От дрожи болела нога, скрипело кресло. Эвелин искренне жалела, что не удержала язык за зубами. Зачем она откровенничала с мистером Чиллингемом? Старик умер, Альфред давно исчез – грехи прошлого сейчас неважны.
– Мама, пожалуйста! Умоляю тебя! Я буду вести себя прилично.
– Прости, милая. Я могу поступить лишь так. Я должна позаботиться о твоем здоровье и уберечь Сьюзен от скандала… В библиотеке есть множество вариантов, чем развлечься. Служанка останется с тобой и впустит доктора, когда тот приедет.
– Мама… помоги мне хотя бы пересесть вот на то сиденье. Не хочу быть прикованной к клятому механическому креслу!
Мать упорно прятала от нее взгляд.
– До свидания, Эвелин! Поправляйся скорее, милая! – На этом она ушла, закрыв за собой дверь.
Эвелин сдержала всхлип. Она поверить не могла, что события разворачиваются именно так. Все получилось неправильно, до ужаса неправильно…
Она уже собралась дать волю своим горестным чувствам, когда сообразила, что ключ в замочной скважине мама не повернула. Кто-то остановил ее сразу за дверью.
– Бидди! Немедленно переоденься для свадебной церемонии! Гости уже в церкви… Боже милостивый, девочка, от тебя лошадьми разит!
– Мадам, я должна сказать вам нечто важное! – в голосе Бидди слышалось напряжение. – Пожалуйста, послушайте!
– Не донимай меня в такой день, как сегодня…
– Мадам, дело касается мисс Эвелин. Ее дамского седла. Один из конюхов осмотрел его по моей просьбе, и он считает, что его испортили, что его намеренно сломали!
– Да, мистер Чиллингем говорил нам, что то седло использовать не следовало. А теперь поторопись! Карета для Сьюзен будет подана с минуты на минуту.
– Но, мадам, погодите!
Голоса стихли вдали. Эвелин осталась наедине с распирающими ее недоумением и тревогой. Что выяснила Бидди?
Она могла бы поехать и спросить служанку, если бы не тратила время, умиротворяя дух старого Чиллингема. Она не сидела бы в библиотеке одна, с перспективой пропустить свадьбу сестры. А почему так случилось? Все потому, что старику приспичило рассказать свою историю!
Эвелин заколотила по подлокотникам кресла.
– Ненавижу тебя! – прошипела она. – Ты все испортил. Зачем ты меня побеспокоил? Меня не волнует, как ты умер!
Латунный прут, блокирующий колеса, поднялся. Эвелин успела лишь охнуть, а кресло уже покатилось назад. Она попыталась опустить прут, но его заклинило. Тщетно она дергала все рычаги. Они вдруг потеряли вес и жесткость, словно кто-то перерезал провода.
– Нет! Прости меня! – залепетала Эвелин. – Зря я так сказала. Пожалуйста, остановись!
Кресло не останавливалось. Скорее, наоборот, разгонялось, дав задний ход, пока Эвелин не коснулась затылком книжного шкафа. Потом настал момент напряжения, группировки, как у коня, готовящегося к прыжку. И кресло рвануло вперед. Эвелин завизжала, отчаянно вцепившись в подлокотники. Немного не докатив до портрета Альфреда, колеса щелкнули, поворачивая влево. Кресло врезалось в дверь, вырулило из библиотеки и поехало дальше.
Эвелин было страшнее, чем когда понесся Меркурий. Коня можно было уговорить, успокоить, а вот кресло было неумолимо. Колеса крутились быстрее, чем подразумевалось конструкцией. Раздавались треск и скрип, словно кресло могло развалиться.