Лора Мориарти – Компаньонка (страница 25)
Вдруг кто-то тронул Кору за плечо. Она подняла глаза: мужчина в тройке, высокий. Цветной.
– Простите.
За ним женщина, тоже цветная, в кисейном платье и жемчугах.
Кора неуверенно воззрилась на них. Похоже, что-то не так.
– Кора. – Луиза уже встала, рассмеялась и потянула Кору за руку. – Им надо пройти.
Кора оглядела ряды. Перед ними, ближе к сцене, в первых рядах партера сидело еще по меньшей мере четверо цветных.
– А, да, конечно! – Она вскочила. Сиденье за ней захлопнулось. – Простите! – Она уступила чете дорогу, прижавшись к спинкам сидений. Потом медленно, озираясь, села. Что здесь происходит? Может, это какая-то акция протеста или провокация. Несколько лет назад в Уичите группа цветных парней попыталась занять места в первом ряду партера в театре, но их сразу арестовали.
А здесь никто не обращал внимания, ни белые, ни цветные.
Кора заглянула в программку. Картинка на обложке безобидная – мужские и женские ноги, друг за другом, а все, что выше, закрыто названием мюзикла. В программке обнаружился список исполнителей и имена персонажей. Синкопирующая Сирень. Радостная Ромашка. Джазовый Дурман. Кора сглотнула и тронула Луизу за плечо.
– Луиза, – прошептала она. – Что это за мюзикл? Куда ты меня привела?
Луиза нехотя оторвалась от Шопенгауэра, будто не понимая, в чем вопрос, будто все нормально, и это просто сводило с ума, потому что, разумеется, цветные в первом ряду театра – это нечто
– Говорят, это очень хороший мюзикл, – сказала Луиза, возвращаясь к книге. Она обвела рукой передние сиденья. – Очень, судя по всему, популярный.
Кора посмотрела в зал, потом в программку. Особенно ее нервировал персонаж по имени Джазовый Дурман. Это что же, джазовое варьете? Где все сидят вперемешку? Хороша компаньонка: привела сюда Луизу и ждет, когда начнут играть. Год назад была статья в «Женском домашнем журнале»: там предупреждали, что это новое безумие, джаз, – настоящая угроза для молодежи, потому что джазовая музыка ведет к примитивным формам танца, которые будят в человеке животное. Даже просто слушать джаз вредно, доказывала статья: дикарские ритмы и завывание саксофонов обостряют чувственность и могут загипнотизировать юных. Виола, например, строго-настрого запретила дочерям слушать джаз.
– Луиза. Мы должны уйти.
– Я никуда не пойду. – Она даже глаз не подняла.
Кора хотела настоять, но тут рядом с ней уселась цветная женщина со стрижкой «марсельская волна»; сдержанно, мельком улыбнулась Коре и воззрилась на сцену. С ней пришел худенький парнишка лет двенадцати, тоже цветной; он скатал программку в трубочку и приставил к глазу, словно телескоп. Корино сердце так и бухало; она сложила программку пополам и еще раз пополам. Теперь уже нельзя уйти, это значило бы, что им не нравятся соседи, что их оскорбляет такое соседство, а дело ведь совершенно не в том. Кора была не против цветных. Она, например, очень любила Деллу, всегда хвалила ее стряпню и уборку. В прошлом году уговорила Алана поднять Делле жалованье, а когда та отпрашивалась побыть с детьми, всегда шла навстречу.
Но сидеть в театре рядом с цветными… такого Кора и помыслить не могла. В ее картине мира цветные, если только не занимались подстрекательством и коммунизмом, предпочитали кучковаться на балконе, а большинство и вообще не интересовалось театром.
Едва она успокоилась, в яму вышел оркестр. Кора чуть не ахнула. Музыканты были цветными все до единого. Не белые в гриме. Настоящие. Как на подбор. Кора раскрыла рот. В Канзасе она видела цветных пианистов на шоу менестрелей, они ухмылялись и кривлялись, и лица у них были дополнительно подкрашены гримом или жженой пробкой. Но тут явно совсем другое. Невиданное дело: цветные скрипачи, гобоисты, саксофонисты, и – внимание! – цветной дирижер, абсолютно спокойный и расслабленный, в костюме-тройке и начищенных ботинках. Кора покосилась на кресло слева. Луиза. Уж она-то, конечно, знала, что это не обычное представление. И уговорила Кору купить билеты. Это шутка такая? Ей кажется, это уморительно смешно – притащить домохозяйку из Канзаса на такой безумный мюзикл?
Кора не знала, что не одна она в смятении. Хотя зрители вокруг делали вид, что к такому привычны, большинство ньюйоркцев изумленно разинули рот не хуже Коры. «Шаффл» поставили в 1921 году, и до него никто не верил, что белый зритель будет платить за представление, в котором все – режиссер, актеры, дирижер и музыканты – цветные. Другого зала продюсеры не нашли, но этот неизменно наполнялся восхищенными, очарованными, аплодирующими людьми обеих рас, и очарование это длилось больше пятисот вечеров.
Мюзикл вошел в историю – вернее, в самые разные истории. Лет через пятьдесят Корин крестник – зубной врач, который родился в Уичите в то самое лето, когда Кора была с Луизой в Нью-Йорке, а в двадцать лет сражался под началом генерала Эйзенхауэра в Северной Африке во Вторую мировую, – обнаружит, что его старушка-крестная видела «Шаффл» на Бродвее в 1922 году, и спросит ее: помнишь красивую афроамериканочку, настоящую звезду того мюзикла, знаменитую впоследствии Жозефин Бейкер, роскошнейшую женщину мира, которая будет безумно популярна в оккупированной Франции, так что даже нацисты побоятся ее тронуть; ту самую девчонку, которая станет Бронзовой Венерой, Черной Жемчужиной или просто Ла Бейкер, как ее называли, когда она играла для союзников; она ввела юного крестного сына Коры в такой маниакальный экстаз, что, вернувшись домой с войны, он прочел все, что выходило о ней в печати, как будто это поможет ему в случае, если она вдруг решит вернуться из Франции в Америку, и однажды (ну а вдруг!) посетит Уичиту, и у нее (почему нет?!) заболит зуб, и она обратится к нему, и он тогда бросит жену и объяснится в любви Жозефин.
Нет, разочаровала его Кора, мне очень жаль, но я ее не помню. Крестник на мгновение опечалился, но тут же хлопнул себя по лбу: а, да, конечно! – Жозефин Бейкер прослушивалась для «Шаффла», но вначале ее отвергли, сказали, что слишком тоща и черна для сцены. Дали ей работу за кулисами, она была костюмершей, помогала звездам переодеваться, а сама уже знала наизусть все роли. Месяц спустя, когда ушла одна девчонка из кордебалета, Жозефин Бейкер заняла ее место совершенно естественно, как и должно было случиться, ведь она родилась, чтобы стать легендой, и тогда-то уж она всем им показала. Но в тот вечер, когда Кора и Луиза пошли на «Шаффл», Жозефин Бейкер, Луизина сверстница, работала за кулисами и одевала актеров, невидимая, как еще не раскрывшийся бутон.
Чем же это веяло в том июле? Такие таланты, такие стремления, такая жажда приключений – и так близко, что и Кора почувствовала. Ибо даже спустя долгие годы она будет помнить, как в тот теплый вечер на Шестьдесят третьей ей поначалу было не по себе, а потом вдруг стало хорошо, она перестала молча злиться на Луизу и увлеклась; и ноги, стиснутые туфлями, пошли постукивать в ритм синкопам, и глаза наполнились слезами в конце медленной баллады «Любовь найдет дорогу». Кора была изумлена. Ей не приходилось видеть любви цветных, ей казалось, что это странно и глупо, но к концу песни что-то изменилось. Коре будет семьдесят с небольшим, когда группа молодых афроамериканцев в Уичите засядет за стойкой «Докум Драгз» и будет сидеть с открытия до закрытия в ожидании, когда их обслужат. Их будут ругать, им будут угрожать, они будут скучать, они просидят так целый месяц, и в конце концов владельцу «Докума» надоест, что они распугивают его клиентов, он сдастся и обслужит протестующих. И тогда многим белым в Уичите покажется, что это кошмар, потому что, если «Докум» начал обслуживать цветных, они же теперь всюду попрут. И Кора честно признается себе, что она не возмутилась только потому, что вечером 1922 года сидела между Луизой и чернокожей женщиной с «марсельской волной» и видела, как черный дирижер управляет черным оркестром, как черные мужчины и женщины танцуют, разговаривают и поют «Я без ума от Гарри»[22], как черные и белые зрители им аплодируют – и ничего. Да, хотя Кора тогда пришла в театр со своими заботами и горестями, она прекрасно провела вечер, – и в этом она будет убеждать перепуганных дам своего круга, причем некоторые в 1958 году окажутся значительно моложе ее. Интеграция в барах, скажет Кора, и даже в школах и театрах – это не конец цивилизации. Все будет хорошо, скажет она подругам, вспоминая тот вечер в Нью-Йорке. Честное слово. А может, даже лучше.
Этим пониманием она будет обязана своей поездке в Нью-Йорк; в сущности – Луизе. Вот что получается, когда проводишь время с молодежью, – это и вознаграждает за все обиды. Пусть молодость раздражает, и пугает, и унижает вас, и оскорбляет, и ранит своими острыми краями. Зато она тащит вас вперед, несмотря на ваши протесты, попреки и попытки вырваться, бросает вас в будущее, как в воду, и вы плывете вперед.
На следующий день, когда Луиза лежала в ванне, Коре попалась на глаза почтовая открытка. Кора не собиралась читать. Никогда ничего не разнюхивала у сыновей, даже если очень хотелось; научилась не рыться в вещах Алана. Но открытка упала с письменного стола на пол, а Кора, подметая, наклонилась за ней и зацепилась взглядом за собственное имя, написанное Луизиным мелким, но разборчивым почерком.