Лора Лей – Странная Вилма (страница 38)

— Вы — старообрядцы? — догадалась Вилма, хотя слышала о раскольниках в этой жизни впервые, зато в прошлой однажды прочитала, что сбегали или насильно этапировались несогласные с реформами Никона и в Сибирь, и в Поморье, и в степи южные.

— Староверы мы, барыня, истинно-православные, за то и сосланы были когда-то в места сии глухие и пустынные стяжать славу Божию и претерпевать во имя Его тяготы великие — веско произнес Микешин и широко перекрестился двумя перстами.

— Простите, если я… — залепетала Вилма, но Никандр Вакулович затронутую тему развивать не стал, а предложил приходить к ним в ближайшие дни, чтобы успели они ей побольше рассказать о кочевниках и их жизни.

— И чего надобно купить, сказывай. Нас тут все знают, договоримся. И помни — с тобой Бог! Не допустить Господь зла какого, если искренне помолишься и попросишь! Поняла? И еще… Неволить степняки тебя не могут, покуда ты с послом рядом. У них дев свободных, не полоняных, не принято молчком брать, на этот счет строго… Так что смотри и не теряйся!

Благодаря содействию Микешиных в переговорном процессе Вилма продала знойному красавцу-бухарцу Алибеку прихваченные из дома сомнительного происхождения украшения, себе купила у него же изящные серьги и мужские перстни с бирюзой (на удачу), тонкой работы комплект с мелкими, но чистейшими, рубинами, у его другого земляка — несколько изумительных отрезов шёлка и (под страшным секретом) кобальтово-синюю тунику с вышивкой золотом, похожий на носимый у степняков халат-шапан из китайской парчи с меховой опушкой по вороту и манжетам, шальвары под тунику, мюли (тапочки без задника).

Прошлась по базару и взяла нефритовые фигурки животных (мелкий опт получился, в подарок своим домочадцам, по гороскопу), несколько видов чая, специи (много, но дешево, не удержалась), керамическое обливное расписное блюдо из Самарканда (довести бы) и десять кашмирских шалей (пашмина легкая и дорогая, продам, если что, решила Вилма).

Микешины всучили мешок сушеной мелкой рыбки (вобла-не вобла — точное название от растерянности она не запомнила) и мешочек соли с травами (?). Растрогали, паразиты! Разрыдалась… Гормоны, что ли, взбунтовались?

Выручки за «брюлики» (камни там были хорошие, Алибек аж слюной захлебнулся, да и металла прилично) хватило на покупки и осталось на дорогу домой — относительно этого сомнений у Зуевой больше не было: закончится праздник, и она отправится обратно, в Россию, невзирая на дальнейшие планы графа. Наймет охрану и поедет. И будь что будет!

Кстати, Микешины подробно объяснили, как их найти за Аралом и пообещали помочь добраться до Астрахани, если решит путешествовать одна. По их мнению, так будет безопаснее: от знакомого до знакомого проведут по тамошним пустынным краям, а по Волге сама доберется, чай, среди своих уже будет.

И Вилма укрепилась во мнении — домой, Ганжа, домой!

Глава 44

Почему Вилма вдруг передумала продолжать путешествие в составе посольства после того, как оказалась в лагере степняков? Да потому что поняла, что использовали её откровенно, при чем, как зверька диковинного, о чем она, конечно, догадывалась, но все же… надеялась на иной расклад? Наивная!

Быть объектом пристального внимания, досужего обсуждения и осуждения, которые липкой массой, пусть и невидимой глазу, но ощущаемой всем её существом ежедневно и ежечасно здесь, было … неприятно и …больно. А прятаться, сидя в юрте претило — вот еще! И она снова и снова выходила, делая «морду кирпичом» и расправив плечи.

Зачем таскалась по лагерю? Так она же вроде туристка — надо же посмотреть на местных в их естественной среде обитания! Вот тут женщины моют шерсть, тут взбивают ее тонкими палками, чтобы разрыхлить и растрепать, тут уже выкладывают на циновках, формируя узоры из войлока для традиционных шырдаков (паласов), тут шьют одежду, тут вышивают тебетеи, везде — варят/жарят на кострах еду.

Вот кумыс готовят: в высокий узкий цилиндрический сосуд наливают кобылье молоко, закрывают крышкой, в отверстие которой вставляется сбивалка — шест с крестовиной/кружком с дырками, и в течение нескольких часов сбивают, как масло, потом делают паузу также на несколько часов, и процедура повторяется. Сутки-двое — кумыс готов. Если используют бурдюк из козьей кожи, то трясут непрерывно его (так тяжелее, кажется). Часть готового кумыса отливается и хранится — это будущая закваска, сказал Вилме ее гид Таалай.

Кумыс — супер-полезный напиток, но на любителя: специфичный, островатый, привыкнуть к нему надо. И по мозгам дает, к слову.

Что отметила Вилма, пока ходила в поселении? Заборов нет, все просматривается, поэтому можно оценить и чужое благосостояние (юрта — «лицо» семьи), и умения хозяек, суетящихся с утра до вечера на воздухе, и их внешность, невзначай пофлиртовать — парни-то тоже туда-сюда шатаются по лагерю, общаются, а сами глазками — зырк-зырк на девчонок.

Старшие не отстают — кто поговорить собирается группками, кто на задворках лагеря чужой скот рассматривает, попутно новостями делится, смеются часто… Малышня носится между рядами, играет, кричит, озорничает… Жизнь идет чередом.

«И все мимо меня» — представшая перед ней картина повседневности степняков неожиданно пробудила у баронессы загнанные глубоко внутрь (за ненадобностью, как думалось до сих пор) мысли о муже, детях, семье и всяких прочих сопутствующих девичьих мечтаниях.

Странно, дома, в Григорьево, она совершенно спокойно наблюдала подобные сценки (деревня же), и ничего ее не «торкало»! И одиночество женское не волновало, и будущее виделось размеренным, бестрепетным, в окружении привычных лиц и дел… А сейчас, буквально за считанные дни, навалилась непонятная грусть-тоска, стало как-то маятно, муторно, тошнотно, слезливо… Оттого еще, наверное, Вилма расплакалась, когда пришла проводить Микешиных, завершивших торговлю на ярмарке. Не было с ней такого давненько, с самой смерти Мухтара и барона, если честно…

Еще и эти… аборигены! На неё смотрели и шептались вслед, может, и не зло — ей то неведомо, но явный интерес, любопытство, что лезли изо всех уголков и читались на всех встречных лицах… Выматывало это, напрягало и бесило. Вилме хотелось отреагировать, резко ответить, может, объясниться… Но как, если ни бельмеса не ихнему? Да и надо ли? Такой своей чуждости миру она ни разу за последние годы не испытывала… И винить-то кого? Сама же согласилась, так хлебай полной ложкой!

До кучи, с горечью она констатировала и изменения в поведении своих спутников: посольские были заняты государственными делами и совершенно не обращали внимания на ее состояние, ограничиваясь банальностями типа: «Как Вы себя чувствуете? Не скучаете ли без нас? Уж простите, голубушка, дела, знаете ли… Вы бы базар посетили, говорят, много чего там бухарцы привезли… Слышал, и рыбкой торгуют наши-то…». На что она отвечала неизменно: «Все в порядке, все прекрасно, наслаждаюсь отдыхом и пейзажами». Рыбки, кстати, купила, даже пожарила — дозволила хозяйка «приюта», хоть и следила коршуном за гостьей, нервируя и что-то под руку шипя недовольно.

А из Тэмушина вообще лавой поперло самодовольство и горделивость, разве что в грудь себя, подобно Кинг-Конгу, не бил: улыбка до ушей, глаза блестят, нос задрал… Победитель, мать его за ногу! Признали его на курултае хунтайджи единогласно, договор о союзе с империей согласовали, шаманы подтвердят — можно, так сказать, пирком да за свадебку.

Это Григорий вскользь сообщил попаданке, а граф поддакнул, мол, все «на мази» — он тоже был доволен результатом, пусть и промежуточным, поскольку намеревался двинуться после праздника в родовые земли нового правителя, к озеру Балхаш… О планах Вилмы Меньшиков не спрашивал, чем усилил ее стремление «завязать» с этой «заграничной кампанией».

До кучи Вилма стала плохо спать, чего с ней не случалось все последние месяцы, проведенные вне дома.

По местным правилам, женщине отводилась правая от входа часть юрты, на ночь отделяемая занавеской, где Зуева располагалась на довольно удобных матах из войлока вместе со своими девочками. Такое «безобразие» вызывало молчаливое, но откровенное негодование Сайны, но и её сын, и посольские мужчины отнеслись к присутствию волчиц в юрте вполне лояльно, за что баронесса была им чрезвычайно благодарна.

Когда все замолкало в лагере, не считая присущей степи ночной музыки типа стрекота сверчков, редких криков птиц, легкого шелеста ветра или внезапного ржания многочисленных лошадей, приводимых к лагерю с окрестных дневных выпасов, а в юрте слышались разного тембра сонное дыхание и прочие звуки, издаваемые соседями по «общежитию», Вилма начинала крутиться, не находя устраивающего её положения тела, либо пялилась в потолок, никак не засыпая и не давая тем самым спать волчицам: те ворчали, подползали ближе, тыкались в неё… Вилме становилось стыдно, и она старалась не шевелиться, заставляя себя пересчитывать овец, повторять молитвы, чтобы забыться под утро…

И это в лучшем случае, потому что в худшем она проваливалась в сон, но он был таким… неспокойным. Нет, ей не снились кошмары. Её изводили непонятные видения явно мужских фигур, кружащих рядом, незнакомых лиц с темными провалами глаз, неотступно следящих за ней, или, наоборот, горящих желтым светом, которые она, почему-то, воспринимала как волчьи, и волновалась от этого… В той путанной хмари ей не было страшно, только тягостно, смятенно, она как бы находилась в сомнениях, ослабляющей растерянности, что тяготило и беспокоило душу.