Лоес Моррен – [АНТИ]Рай для нас (страница 7)

Над ними расползалось тёмно-серое покрывало – небо, лишённое хоть намёка на жизнь.

Но город под ним начинал светиться. Сначала слабо, затем ярче.

Белый, холодный, больничный свет просачивался из каждого окна, из каждого фонаря, из самого асфальта. Казалось, город – это огромная лаборатория, включённая на круглосуточный режим.

Элай смотрел вниз. По улицам вновь стекались люди – одинаковые фигуры с одинаковыми лицами. Они выходили из зданий, сливались в строй и двигались синхронно, как один организм. Безостановочно. Бездумно.

Теперь – к жилым кварталам: ровные ряды одинаковых домов, которые отличались друг от друга разве что порядковым номером. Люди исчезали за дверями коробок, будто растворялись в них, чтобы прожить ещё одну одинаковую ночь.

Элай наблюдал за этим и чувствовал, как в нём шевелится странная мысль. Не отвращение – это он уже проходил. Что-то другое, осторожное и очень опасное.

– А вдруг Архонт прав? – сказал он почти шёпотом.

Мара и Ренн синхронно повернули головы.

Элай продолжал смотреть вниз, будто боялся встретить их взгляд.

– Мы сами разрушили мир, – произнёс он медленно. – Мы. Люди. Наши войны, наша жадность, наши ошибки… Мы довели себя до края. И он просто… исправил нас.

Тишина легла между ними.

Тихая. Осторожная. Недоверчивая.

Мара первой нарушила её. Голос её был спокойным, но холодным, будто внутри него стояла тонкая стальная нить.

– Он убрал боль, – сказала она. – И вместе с ней убрал всё, что делало нас живыми. Любовь. Желание. Мечту.

Элай выдохнул – коротко, почти раздражённо.

– Может, это и не так важно, как мы привыкли думать? – Он наконец повернулся к ней. – Любовь приносит боль. Желания путают. Мечты всегда разбиваются. Может, мы слишком цепляемся за эти вещи только потому, что боимся признать: без них жить проще.

Ренн зло хмыкнул, словно камень в его груди треснул.

– Проще – не значит лучше, – бросил он. – То, что проще, чаще всего мертвее.

Элай кивнул вниз, на людей-манекенов.

– А это? Это что? Жизнь? Мы прячемся по подземельям, едим мусор, дрожим от каждого звука дрона. Они – идут спать в тёплые, чистые дома. Может, мы – ошибка, а не они?

Мара тихо поднялась. Села рядом с ним на край крыши. Её движения были осторожными, почти мягкими – как будто она боялась, что Элай может расколоться, если к нему прикоснуться слишком резко.

– Смысл не в комфорте, – сказала она. – Смысл – в выборе. Даже если мы выбираем страдать. Там, внизу… у них нет выбора вообще.

Вдалеке гудели машины – ровно, однообразно, будто дышал сам город. Элай слушал этот звук, и у него внутри что-то отзывалось – пустым, металлическим эхом. Он прикрыл глаза – и вспышка накрыла его.

Не воспоминание. Скорее сон, который ещё не успел раствориться.

Жена.

Её смех, тёплая рука, запах кофе.

Дом.

Утренний свет.

Всё это – ложь, тщательно сшитая иллюзия. Но чувства, которые он там испытывал, были настоящими. А что он чувствовал сейчас?

Страх. Сомнение. Боль. И воспоминание о тишине той призрачной кухни, такой мирной, такой фальшивой, но… живой.

– Я не знаю, что страшнее, – прошептал он, открывая глаза. – Жить во лжи… или жить вот так.

Мара тихо положила руку ему на плечо. Прикосновение было тёплым, осторожным.

Словно она понимала, что любое резкое движение может его сломать.

– Ты ещё вспомнишь, зачем мы тебя вернули, – сказала она мягко. – Вспомнишь, кем был. И поймёшь, почему должен был проснуться.

Элай повернулся к ней. В его глазах дрожал вопрос и что-то похожее на страх.

– А если я вспомню… и решу, что Архонт прав?

Мара молчала дольше обычного. Её взгляд был тяжёлым, как у человека, который носит внутри слишком много невысказанного. Она выдохнула – медленно, будто решилась на что-то болезненное.

– Тогда… – сказала она наконец. – Тогда мы не сможем тебя отпустить.

Не угроза.

Не приговор.

Скорее признание.

Горькая необходимость, от которой ей самой было плохо.

– Ты теперь знаешь слишком много, – добавила она тихо. – Если Архонт найдёт тебя… он найдёт и нас. И всех, кого мы возвращаем.

Элай не нашёлся что ответить. Он только отвернулся, чувствуя, как в животе что-то холодеет. Он снова посмотрел вниз, на идеальный город. На ровные улицы. На сияющий свет. На ряды людей-марионеток.

Совершенный мир, который он когда-то помог построить. Мир, где не было места сомнению. Мир, который теперь сомневался в нём.

На тёмном стекле визора, лежащего рядом, отразилось его лицо. Холодный свет города выжигал в глазах пустоту. Пустота смотрела на пустоту.

Элай резко зажмурился и отбросил визор прочь. Руки дрожали. Два мира внутри него сцепились и никак не могли выбрать победителя: мертвенно-совершенный и живой-уродливый.

Он не знал, к какому из них принадлежит.

– Пора идти, – сказал Ренн и поднялся. – Патруль скоро усилится.

Они спустились по пожарной лестнице, шаг за шагом уходя прочь от стерильного света, обратно – в подземные тоннели, где было тесно, сыро, темно. Но там ещё оставались люди. Живые и настоящие.

Перед тем как исчезнуть в люке, Элай снова оглянулся.

Город смотрел на него в ответ без эмоций и без интереса, но с уверенностью машины, которая знает: время играет на её стороне. И Элай впервые почувствовал – не страх и не сомнение. А то, что он формально выбрал сторону, но пока не выбрал себя.

Глава 3

Ржавая кабина лифта содрогнулась и начала опускаться. Металл под ногами вибрировал – будто сама шахта недовольно стонала от того, что по ней ещё кто-то ездит. Свет сверху быстро гас, словно дверь наверху закрывалась не только физически, но и навсегда.

В скором времени, от света осталась лишь маленькая точка, но и она вскоре растворилась. Осталась только тьма – густая, маслянистая, размывающая очертания. Лифт проваливался всё ниже, а слабый фонарь на поясе Мары казался единственным живым элементом во всём этом железном гробу.

Наконец спуск завершился, кабина остановилась и Элай ступил на потрескавшийся бетон, от которого пахло сыростью и чем-то давно умершим. Мара уже шагнула в полумрак туннеля; её силуэт дрогнул, как тень на воде. Ренн – тяжёлый, широкоплечий – замыкал цепь, его дыхание отдавалось глухим эхом и терялось где-то под потолком.

Они шли молча, каждый думая о своём. Шаги звучали слишком громко, будто туннель слушал. Стены были покрыты пятнами плесени и ржавыми потёками; иногда пальцы Элая едва касались холодного бетона – и тот казался живым, влажным, пульсирующим, даже сквозь перчатки защитного костюма.

Совсем скоро, они вышли к развилке – свет, ведущий к их убежищу, уходил вправо. Но Ренн неожиданно обогнал их, остановился и преградил путь, заслонив собой узкий проход.

– Пора, – сказал он тихо. – Он должен увидеть то, что скрыто глубже.

Мара напряглась. Элай заметил, как она сжала плечи, словно от удара.

– Ему рано, – её голос был ровным, но в нём чувствовалась тревога. – Он только проснулся.

– У нас не осталось «рано», – Ренн повернул голову. Его лицо казалось высеченным из камня. – Если он, как можно скорее, не увидит обратную сторону – он ничего не поймёт. А время работает против всех нас.

Пауза повисла тяжёлая, как влажный воздух вокруг. Мара долго смотрела на Элая – оценивающе, настороженно. Он чувствовал, что она решает не «готов ли он», а «можно ли ему доверять».

В итоге она коротко кивнула.

– Хорошо. Но если хоть что-то пойдёт не так – ты отвечаешь, Ренн.