Лизелотта Вельскопф-Генрих – Изгнанники, или Топ и Харри (страница 49)

Когда Маттотаупа ушел, раненый белый закрыл глаза. Харка сел наискосок к нему, тоже прислонясь спиной к скале. И также закрыл глаза – почти, оставив лишь щелочки; со стороны он казался спящим.

Из пещеры доносилось отдаленное мягкое пение – звук бурлящей воды из глубины. С неба падали редкие крупные хлопья. На верхушках трех деревьев сидели вороны и перекрикивались друг с другом. Белка в прыжке с ветки на ветку стряхнула снег.

Джим открыл глаза и взглянул на Харку. Он тут же снова закрыл их; но одного-единственного взгляда юному индейцу было достаточно. Он увидел в нем ненависть, неутолимую, кровожадную, убийственную ненависть.

Харка не шелохнулся, и, хотя он смертельно устал, он не мог позволить себе заснуть до возвращения отца. Вместе со шкурами и провиантом Маттотаупа вынес из пещеры и бобровую куртку Харки, его лук и револьвер. Юноша скользнул в куртку и закрепил на себе оружие.

– Выедем, как только стемнеет, – сказал Маттотаупа Джиму.

Белый уже снова открыл глаза, но взгляд его был опущен. Индейцу он ответил слабым кивком.

– Я пока постерегу коней, – продолжал Маттотаупа. – Нам не хватало только гоняться за ними, если они убегут.

– Отпусти меня к коням, – попросился Харка.

– Ты устал и можешь заснуть.

– Отпусти меня стеречь коней, отец.

Маттотаупа удивился его необычной настойчивости. Опытным взглядом он видел полное изнеможение мальчика; он знал, что в таком состоянии Харка может заснуть и на посту. Но истинной причины, почему Харка не хочет остаться наедине с Джимом и спать с полным на то правом, Маттотаупа не мог себе представить. Харка и сам знал, что непременно заснет, потому и не желал оставаться с Джимом. Даже на час он не хотел оказаться беззащитным во власти этого человека, пусть и раненого. Поскольку отец не ответил ему определенным отказом, Харка молчком прихватил с собой, помимо расписного легкого одеяла, еще одну шкуру из запасов Маттотаупы, спустился с помощью отца на лассо со скалы и побежал по склону вниз к поляне, где стояли рядом два мустанга. Пастись они уже перестали.

Харка нашел себе укромное местечко, завернулся в одеяло и сразу заснул. Это было в первый и в последний раз в его жизни, чтобы он заснул в дозоре. Но он не видел для себя другого выхода.

Когда стемнело и над заснеженной землей зажглись звезды, Маттотаупа спустился от пещеры в лес, чтобы забрать коней и Харку. Он ожидал застать мальчика спящим и не намеревался проронить на этот счет ни слова. Он собирался просто его разбудить. Сам факт, что его застали спящим на посту, задел бы Харку и без всяких слов. Маттотаупа знал честолюбие своего сына. Одаренному отличными физическими и умственными данными и хорошо воспитанному Харке не составляло труда играть среди ровесников первую роль и даже опережать старших. Отец поощрял его честолюбие и опоздал снова его окоротить. Из-за несоответствия между выдающимися личными качествами и тем презрением, которое доставалось безродному, честолюбие Харки зашло еще дальше, и как раз этому-то Маттотаупа приписал желание Харки отправиться в дозор. Но когда отец пришел на поляну, Харка не спал, а сидел на шкурах и стерег лошадей. Мустанги ведь почуяли приближение Маттотаупы и вовремя разбудили спящего.

Общими силами индейцы спустили Джима со скалы на своих лассо, завернув его в одеяло. Маттотаупа отнес его к мустангам и погрузил на своего коня, которого потом повел в поводу. Харку он выслал на его Чалом вперед на разведку.

Все трое вышли из леса незамеченными в прерию, где использовали для прикрытия холмы и низины. Скрыть свои следы они теперь уже не могли. Кони оставляли их в снегу. Белый покров был не очень толстым, а поскольку в последние дни свежих снегопадов не было, поверхность затвердела в ледяную корку. Пешего индейца эта корка могла бы выдержать, но конские копыта проваливались насквозь.

Харка, объезжая разведкой окрестности на своем Чалом, овеваемый ночными зимними ветрами, внимательно осматривался. Но мысли его вновь и вновь возвращались к таинственному реву, который слышали как он с отцом, так и Джим – совсем в другом месте. Припасы и постель, с которой тяжело раненный Джим от испуга уполз, Маттотаупа позднее нашел целыми и невредимыми, иначе бы сказал что-нибудь. Харка продолжал размышлять. А где же находились все эти вещи предыдущей ночью, когда он проник в эту пещеру? По эту сторону от водопада их не было. Иначе бы он их заметил, и это бы его вовремя насторожило. Значит, Маттотаупа и Джим размещали свое логово по ту сторону воды. И только когда Джим был ранен, Маттотаупа перенес одеяла и провиант к выходу. Это казалось ясным. Но почему Джим в ту ночь, когда столкнулся с Харкой, не имел при себе револьвера? Ведь для белых револьвер – оружие, с которым они никогда не расстаются. Если Джим отдалился от лагеря, не взяв с собой револьвер, он замышлял что-то такое, в чем револьвер был бы ему помехой. Этот вопрос оставался открытым и вызывал в Харке снова и снова неопределенное подозрение.

Джим никак не мог знать, что Маттотаупа и Харка были внутри горы и тоже слышали устрашающее рычание. Об этом отец и сын условились. Тот ужас, какой Харка испытал внутри горы, когда раздался этот могучий и враждебный рев, уже немного утих в воспоминаниях юного индейца, превратившись в благоговение перед силой, хранившей тайну горы и нагнавшей страху даже на Джима. Древняя легенда о Большой Медведице издавна была знакома Харке по рассказам Унчиды и шамана племени. Но теперь она превратилась для него в реальность. Он был не только сын Маттотаупы. Он чувствовал себя еще и сыном Большой Медведицы и был перед ней в долгу.

При всех этих мыслях и чувствах Харка не забывал и про свою службу разведчика. Ему нетрудно было нести ее, потому что вся местность была ему знакома с детства – еще с тех времен, когда стойбище рода Медведицы стояло на южном склоне Черных холмов. Те возвышенности и неровности земли, которые Харка использовал теперь для укрытия и с гребней которых озирал окрестности, когда-то были горками, где мальчики катались на санках; полозьями для этих санок служили ребра бизонов. Всю эту прерию Харка, будучи предводителем мальчишеской ватаги Молодых Собак, со своими товарищами исходил в поисках следов дичи вдоль и поперек, надев на мокасины снегоступы, чтобы не проваливаться. Каждая впадина, каждый холмик, каждый поток, темной лентой скользящий вдаль среди заснеженных берегов, будили в нем воспоминания. О том, что Харка помнил, он никогда не говорил с отцом. Далеко в городах белых людей и далеко на севере у сиксиков он вспоминал о своем давнем детстве лишь в сокровенной глубине души. Но сейчас, когда он снова видел все, что было свидетелем его детства, его гордого и радостного возрастания, когда зимняя ночь стояла одиноко и тихо, а сам он был с этой прерией один на один, – тут он мог перенести мысль о своем изгнании и отверженности лишь потому, что все его молодое существо не допускало даже предположения, что это его окончательная судьба. Он не собирался прекращать борьбу, он, сын Большой Медведицы, равный своим товарищам по племени.

Топ и Харри

На дорогу до блокгауза Беззубого Бена индейцам с тяжелораненым понадобилось четыре долгие зимние ночи. Днем они располагались на привал. Джим был при смерти, и Харка желал ему погибели, но живучий, как подстреленный бизон, белый продолжал дышать.

Однажды утром юный индеец увидел Найобрэру и заснеженный блокгауз на другом ее берегу. Солнце висело в зимнем тумане в виде красного круга. Вода дымилась. Песчаные отмели возвышались над ее поверхностью, река совсем обмелела. Следов было мало. Зимой у Беззубого Бена почти не было постояльцев, глушь страшила охотников. Харка остановился, оглядывая картину, и раздумывал. Он знал этот блокгауз и знал хозяина. Бен не был таким надежным, как старина Абрахам. Подлец, вот кто он был. Когда напали на художника Морриса, чтобы ограбить его, и Маттотаупа с Харкой поспешили ему на помощь, Бен и его подельники затолкали Харку в колодец под полом. Если бы все пошло так, как они рассчитывали, Харке не быть бы живу. Юный индеец с тех пор держался настороже, но страха перед подлецом не испытывал, несмотря на пережитый опыт.

Страх он испытывал перед Джимом. Но и от этого страха надеялся избавиться, когда подрастет.

Харка переехал обмелевшую реку вброд.

Бена нигде не было видно. Но из дверей блокгауза, на широкой его восточной стороне, вышли две женщины. Одна была коренастая и крепкая, типичная жительница приграничья. Хмурое, почти зловещее, морщинистое лицо. В руке она держала винтовку, и это ей подходило. Вторая была молодая и подвижная; она выглядывала из-за плеча старшей и посмеивалась.

Юный индеец подъехал к порогу дома, но не галопом и не вздыбил коня. Такой заведенный обычай казался ему неуместным по отношению к женщинам. Он приблизился шагом, дал своему мустангу остановиться самому и сказал, обращаясь к старшей женщине:

– Рыжий Джим скоро будет здесь. Где Бен?

– Он даже разговаривать не станет с бандитской сворой! – выкрикнула женщина с такой яростью, будто долго надувала пузырь гневом, пока тот не лопнул. – Откуда ты взялся, краснокожее отродье? С вами, бродягами и бандитами, навсегда покончено: вы только жрете и крадете, а потом не платите!