Лизелотта Вельскопф-Генрих – Изгнанники, или Топ и Харри (страница 112)
Рогатый Камень вдруг пошатнулся и упал на колени. Никто уже не верил, что он сам сможет освободиться. Он был прикован к жертвенному столбу, и, если шаман не вмешается, ему придется сидеть на привязи, пока ремень сам не выйдет из загноившейся раны или он не умрет.
У Рогатого Камня потемнело в глазах. Так же как боль жгла огнем его тело, последние остатки его воли вспыхнули ярким пламенем под воздействием мысли. Перед лицом грозившего ему обморока и унижения на глазах сотен людей он прикоснулся к столь ненавистному для шамана поясу из вампума. Он не мог предать заключенное в нем послание. Шаман, один стоявший вблизи жертвенного столба, возможно, подумал, что Рогатый Камень решил снять с себя пояс и покориться его воле. Но тот поправил пояс и выпрямился; тело его вновь повиновалось ему. В коленях снова появилась сила. Из груди вырвался какой-то звук. Никто не понял, что он означал, потому что это было семинольское имя.
Горный Гром, брат про́клятого шаманом Рогатого Камня, шатаясь, вышел из вигвама и громко запел песнь-молитву. Вместе с ним вполголоса запели шаманка ассинибойнов, Маттотаупа, Уинона и Ситопанаки.
Рогатый Камень услышал молитву и из последних сил в отчаянном прыжке бросился назад. Кожа порвалась с треском, от которого человеку со слабыми нервами сделалось бы дурно. Рогатый Камень рухнул на траву и застыл, словно мертвый.
Он не знал, что первым к нему поспешил Маттотаупа. За ним – Уинона, и никто не попытался задержать ее. Ни один из шаманов так и не подошел к Рогатому Камню, хотя тот выдержал испытание и жертвоприношение состоялось.
Зрители долго молча стояли вокруг. Потом медленно разошлись. По толпе прошел шепоток, легкий, как ветер: может, эта сила, с которой Рогатый Камень оторвался от жертвенного столба, была ниспослана ему не Великим Солнцем, не Великой Тайной, а злыми духами, которых всем нужно остерегаться? Вождь Горящая Вода отослал своего сына Горного Грома и дочь Ситопанаки в вигвам, чтобы они, чего доброго, не попали под власть этих духов.
Маттотаупа озирался, как окруженный голодными кровожадными волками бизон. Он видел Тачунку-Витко, к которому пылал необоримой ненавистью, видел черноногих, шаман которых хотел обречь его сына на позорную смерть у жертвенного столба. Они стояли и смотрели на него и на его сына. А потом повернулись и пошли прочь. Враги! Все они враги!
Он один понес сына в прерию, погружающуюся в ночной мрак. Только остановившись, чтобы передохнуть, он заметил, что Уинона идет за ним.
– Принеси одеяла, целебные травы и повязки для ран и приведи лошадей! – едва слышно произнес он хриплым голосом.
Но дочь поняла его. Маттотаупа не подумал о том, что буланый жеребец не пойдет ни за кем, кроме своего хозяина. Он не знал, что Уинона лаской и заклинаниями умела подчинить коня своей воле.
Вскоре пришла дочь с буланым мустангом и пегой лошадью Маттотаупы и принесла одеяла, одежду, повязки из лыка и целебные травы. Она намочила повязки, чтобы они плотнее прилегали к ранам. Когда брат в первый раз пошевелился, она дала ему пить.
– Это для него, – сказала она отцу, протягивая ему узкий длинный обоюдоострый нож, рукоятка которого была искусно вырезана в форме птичьей головы. – Священный нож. Горный Гром подарил его своему побратиму.
После этого она ушла. Она была девушка и не могла разделить жизнь, которую опять предстояло начать отцу и брату. Большой черный пес, пришедший вместе с лошадьми, помедлил, раздумывая, не отправиться ли ему назад, к вигвамам. Он тихо скулил и нюхал воздух. Наконец он улегся рядом с буланым.
Маттотаупа остался один со своим сыном. Он прислушивался к его дыханию и в то же время ловил каждый звук, доносившийся от вигвамов в лагере. Там царила суета. Кто-то уже разбирал вигвамы, чтобы еще до рассвета отправиться в родные прерии. Отвязанные полотнища из шкур хлопали на ветру, лошади нетерпеливо топтались на месте, выли собаки, раздавались чьи-то возгласы. Вскоре по прерии замелькали тени всадников, послышался топот копыт. Над землей высился звездный купол неба.
Маттотаупа был хорошо вооружен и готов к тому, что после окончания праздника и перемирия дакота нападут на него и постараются убить его и сына. Правда, убить беззащитного воина, принесшего жертву Солнцу, считалось позором, но он слишком долго жил на границе между бледнолицыми и краснокожими, чтобы верить в благородство врагов. Он напряженно всматривался в темноту и вслушивался в тишину, почти желая, чтобы Тачунка-Витко взял на себя позор и напал на них. В нем было достаточно ожесточения, чтобы в третий раз вступить в поединок с этим врагом. Но Тачунка-Витко не появлялся, хотя его вигвам все еще стоял в центре лагеря, и не пытался убить Маттотаупу и утащить в плен лежавшего в беспамятстве молодого воина.
Утром лагерь покинули остальные участники праздника, и к полудню все стихло. Осиротевшая прерия лежала под безжалостными лучами солнца.
Маттотаупа перенес сына в тень невысокого холма и, как только тот шевельнулся, напоил его.
Когда в следующую ночь завыли волки, Маттотаупа не выпускал из рук винтовку. Он был теперь для своего сына и отцом, и заботливой матерью. На второй день Рогатый Камень наконец пришел в сознание. Он еще не говорил, ни о чем не просил, но отец угадывал каждое его желание.
Изгнанники
Следующие дни прошли без происшествий. Маттотаупа ночами убивал волков, а днем охотился на тетеревов. Недостатка в пище не было. Когда Рогатый Камень оправился от ран настолько, что мог сам держать в руках оружие, Маттотаупа начал уходить в дальние рейды. Он разведал, что во время Большой Охоты на бизонов между дакота и черноногими произошли столкновения.
По мере выздоровления перед молодым воином неумолимо, с угрожающей остротой вставал вопрос, чему посвятить вновь обретенную жизнь.
Стоял вечер – один из тех мягких вечеров, которыми так богато уходящее лето. Зной иссяк, а холод подступал незаметно, ждал своей очереди. Все в природе, казалось, пришло в равновесие, застыло в обманчивой, причудливой гармонии, согретой колдовством ласкового солнца.
Маттотаупа разжег небольшой костер. Они с сыном сидели у огня и задумчиво курили трубки, поглядывая друг на друга. Они уже почти сравнялись ростом, только Рогатый Камень был стройнее исхудавшего Маттотаупы. Ему исполнилось двадцать лет, отцу – сорок два. Оба выглядели старше своего возраста, но по-разному. Сын казался слишком серьезным и замкнутым для своих лет, слишком сильным и выносливым. Маттотаупа же утратил былую энергию, выразительность лица, в его чертах стала проявляться неуверенность. Сила его тоже пошла на убыль, и хотя она по-прежнему была необыкновенной, но прежняя выносливость стала ему изменять. Маттотаупа выдерживал теперь лишь кратковременные мощные нагрузки. Из-за густой проседи он производил впечатление пятидесятилетнего мужчины. Вот и сейчас, сидя у огня с поникшей головой и опущенными плечами, он казался слабым и печальным. Рогатого Камня мучило чувство стыда из-за того, что отец остался с ним и спас ему жизнь. Ему о многом хотелось спросить его, но первым начинать разговор, выходящий за рамки обыденных насущных тем, он не смел.
Маттотаупа, судя по всему, сам прочел на лице сына множество вопросов:
– Ты хочешь о чем-то спросить меня?
Рогатый Камень не сразу решился задать свой первый вопрос – он не забыл упрек, который отец бросил ему в лицо в присутствии других.
– Кто тебе сказал, что вачичун тебя совсем не ищут и даже не спрашивали о тебе черноногих?
Маттотаупа поднял голову. Он почувствовал удовлетворение оттого, что сын, как ему показалось, признал свои ошибки.
– Мне сказали это верховные вожди сиксиков. Я приехал к ним, потому что кончилась моя служба разведчика – меня уволили. Я бесцельно бродил по прерии и вдруг услышал о Великом Празднике. Тогда я подумал: не примут ли меня сиксики в свои вигвамы? Я хотел еще раз увидеть Тачунку-Витко и еще раз сразиться с ним. Так же как тогда. Сиксики приняли меня. – Он помолчал. – К тому же мне хотелось увидеть тебя, Рогатый Камень. Меня не было рядом, когда ты держал испытание на звание воина.
– Ты снова вернешься к сиксикам?
Маттотаупа перебирал приготовленные ветки, но класть их в огонь не торопился, и слабеющее пламя едва заметно пробивалось сквозь золу. Он знал, что́ ему следовало ответить на вопрос сына: «Нет, я не вернусь к сиксикам, хотя они охотно приняли бы воина, первым показавшим им „выстрел в солнце“. Они знают, что этот воин ненавидит дакота и его ненависть надежна – надежнее, чем ненависть его сына. И что он не изменит своим новым братьям, потому что у него нет обратной дороги к дакота, которые считают его предателем. Но я не вернусь к сиксикам. Их шаман хотел смерти моего сына. И сегодня мне не трудно отказаться от жизни в вигвамах черноногих. У них нет бренди. А я уже истосковался по нему и готов скакать целый день даже ради одной капли огненной воды». Все это промелькнуло в голове Маттотаупы, прежде чем он успел произнести «нет».
Рогатый Камень ждал. Мысли Маттотаупы вновь вернули на его лицо столь неприятное его сыну выражение – презрения к людям и к самому себе.
– Нет, к сиксикам я не вернусь, – решительно ответил наконец Маттотаупа. – Они сейчас борются с дакота. Но не за Маттотаупу, как собирались, а за своих бизонов.