Лизавета Мягчило – Малахитовое сердце (страница 21)
– Нет нужды ему в помощи, мальчик, сам он встанет. И сам пойдет. Только этого ему сейчас недостаточно сильно хочется. Слушать соколика нужно было, говорил он вам. Столько времени зря потратили, такую красоту каменной девке отдал. – Ее пальцы снова коснулись броши, а в тихом вздохе Саше почудился слабый отзвук сожаления. Брови Бестужева медленно сдвинулись к переносице.
– Не может он сам встать. Если кто-то и хочет этого, так больше Славы некому, куда сильнее хотеть? Врачи сказали, что с такими диагнозами не стоят, это физически невозможно.
Девушка не отвела взгляда от броши, только коротко усмехнулась:
– Это он так думает, что очень жаждет. А на самом деле что заяц русак – часа этого до дрожи страшится. Ты думаешь, Илья Муромец легко первый раз на ноги поднялся и с печи сошел? Это с боем дается, слезами, кровью и потом у судьбы выбивается. Недостаточно просто хотеть, нужно бояться без этого дальше дышать. Не потому, что тошно калекой быть, а потому, что мука это, каждый миг прожитый, по-настоящему мука.
Путаясь в мыслях, Саша неловко кивнул, отступил на шаг. Стоило вернуться к палатке и переговорить со Славиком. Сначала о возможности ходить упоминал удивительно прозорливый Василько, теперь сама малахитница. Может, врачи что-то упускали и его инвалидность – скрытая за слоем страха психосоматика? Как иначе объяснить эту возможность просто встать и пойти, он не понимал.
– Благодарю тебя, хозяйка, передам твои слова Славику. Спасибо, что явилась на помощь.
В мокрой кроссовке чавкнуло, когда он разворачивался. Пробивающегося рассветного света было ничтожно мало, чтобы понять, с какой стороны он выбежал к ручью. Костер уже потух, мигающий свет пламени больше не указывал местоположение их маленького лагеря. Задумавшись, он вздрогнул, когда малахитница за спиной заговорила:
– А про себя отчего не спрашиваешь? Как проклятие разбить и ведьмины чары с души сбросить? Аль считаешь себя этих мук достойным?
Внутренний голос едко хихикнул, а затем смело зашелся в истеричном хохоте, царапая когтями внутренности. Заслужил. Достоин.
– Слава отдал в дар розу, мне же нечем тебя порадовать, сама сказала, что пустой я. Так зачем же мне помогать? – Он не обернулся, замер к ней спиной, повернув на мелодичный голос голову.
Надежда шевельнулась внутри. Вялая и немощная, она тянулась вверх, напитывалась, отражалась в изумрудных глазах малахитницы, горящих зеленым пламенем.
Он успел забыть, каково это, просыпаться и встречать новый день с интересом? Улыбаться едущим навстречу беззубым младенцам, агукающим из колясок, каково провожать девушку до дома, не надеясь на продолжение. Просто так смеяться, подставляя лицо под первые капли дождя. Он успел потерять вкус к жизни. Бестужев чувствовал себя лишенным кожи, каждое касание – обжигающая боль, каждый день – продление агонии.
– Твое спасение лежит в ведьминой могиле. – Нечисть произнесла это так просто, будничным тоном, подтверждая их догадки. Сердце пропустило удар, а она неспешно продолжила: – Я дорогу туда не ведаю, не поют там скалы, там иные властелины. Пусть Вячеслав голову пред хозяином вод склонит, повинится в словах резких, тот путь и укажет.
Повинится? Склонит? Грубый смешок вырвался изнутри, усмешка растянула губы. В стиле Елизарова сцепиться с любым, кто погладит против шерсти. Стало интересно, когда и как он успел зацепить водяного. Нужно всего-то узнать, где тот обитает, а дальше Бестужев справится сам. Неуверенность куснула подбородок, заставила задумчиво растереть его озябшими пальцами.
– Прости мне дерзость, но ты уверена, что водяной что-то сможет сказать? Чернаву хоронили в земле, не в болотах или озерах, как он найдет к ней дорогу, если не может выйти на сушу?
Каменная дева засмеялась. Мягко и снисходительно. Голос ее с каждым мгновением становился все тише и тише. Не прощаясь, она исчезала, подарив ему главное – шанс на спасение.
– В каждом из вас вода есть, Александр. Мертвую воду хозяин озерный еще быстрее живой учует. Зла ведьма, а остатки сил в ней еще черными всполохами колышутся. Поймет он, где ваша колдунья непокойная. Подскажет.
Мягко зашелестели листья орешника, и его окружила тишина – короткая, совсем скоро на смену ночным птицам придут дневные, давно распелся соловей. Бестужев продолжал стоять. Ощущая, как трясется каждая поджилка в мокрой остывшей одежде.
Когда зубы начали выстукивать бодрую дробь, по ноге что-то царапнуло. Опустив голову, Саша увидел крупную зеленую ящерицу. Окатив его презрительным взглядом, хладнокровное попробовало длинным языком воздух и юрко побежало по низкой траве, он быстро зашагал следом. На ходу стянул через голову мокрую толстовку, а следом и майку, непроизвольно втянул живот и напряг мышцы – холодный ветер игриво прошелся по боку, куснул голую кожу. Совсем скоро служанка каменной девы вывела его обратно к лагерю и устроилась на крупном камне у костра. О том, жалость ли двигала малахитницей или снисходительный интерес, думать времени не было. От остывшего кострища, проводив изумленно выпученными глазами его спутницу, отъезжал Елизаров. Испуг на его заспанном лице быстро сменился облегчением. Красные припухшие воспаленные веки, полопавшиеся капилляры глаз и глубокая вмятина на щеке от края пледа. Увидев Сашу, он шумно выдохнул. Рассмотрев, нахмурился и молча развернулся к палатке.
Не нужно быть гением, чтобы понять: как только Бестужев переоденется, на его голову посыплется град вопросов.
Глава 9
Пересказ Елизарову не имел права быть кратким. Эта ночь выжала из него все соки, и единственное, о чем сейчас мечтал Бестужев… покой. Славик понимал, но волнение тянуло его за язык. Друг постоянно потирал покрасневшую щеку, расчесывал ее до кровавых полос. Каждый раз, когда Славик тянул руку к щеке снова, Саша вздыхал и продолжал говорить – он видел, что друг переживает, и не решался прекращать историю. Последовательно, перебирая все услышанное, как мелкую гальку, прежде чем пустить метким ударом по реке. Повторял одно и то же снова и снова. Даже тогда, когда отчаянно захотелось тишины. Пустоты в голове, чтобы черный фон вытолкал из пульсирующих висков все мысли, чтобы стерлись все мелькающие образы под прикрытыми сухими веками. Он успеет подумать обо всем, успеет снова понадеяться на лучший исход. Но не сейчас, сейчас ему нужна была минутка покоя.
Славика можно было простить, его волнение на грани с паникой было вполне понятно. Подводя черту под своим коротким несладким путешествием, Саша передал рассказ малахитницы про ноги. Глаза друга неестественно выпучились, губы открылись в изумленном «о», а затем рот захлопнулся так, что клацнули зубы, и через мгновение рев Славы заставил взлететь перепуганную стайку сонных воробьев со стоящей неподалеку березы.
– Какое на хрен встать, какое не хочется?! – Пылающий злостью взгляд метнулся к двадцатисантиметровой ящерице, замершей неподалеку на камне, он быстро покатился в ее сторону.
– Слава, стой, давай подумаем, может, и правда все…
Елизаров не слушал. Схватил крупную гадину, мигом принявшуюся извиваться в кулаке, распахивая беззубый рот в оглушительном шипении. Тряхнул рукой с такой бешеной силой, что сам едва не вывалился на плоский камень.
– Ага, встал и побежал, я же жопу катаю ради веселья! Нравится мне ползать через пороги и хлебалом ступеньки считать, если это корыто переворачивается! Покатались и хватит, так, значит? Просто встал и пошел? Где твоя хозяйка, гадина?! Где это издевающееся чудовище?!
Тонкие лапки беспомощно скребли по его пальцам, немигающие глаза смотрели равнодушно, истошное шипение не умолкало. Бестужеву стало страшно. Дико от одной только мысли, что разгневанная малахитница явится к их стоянке и покарает за неуважение. Накажет за такое обращение с ее беззащитной слугой, зажатой в истерично летающем в разные стороны кулаке.
Не явилась. А Елизаров захлебнулся в наполненном разочарованием и гневом крике. Замахнулся так, что громко хрустнуло предплечье, швырнул ящерицу в сторону редкого подлеска. Пролетая мимо Саши, она продолжала сучить конечностями и гневно шипеть. После сочного шлепка в кусты кизильника ящерица смолкла, мелькнуло зеленое тельце, улепетывающее по высокой траве, смешно задирая вверх лапы. Хвост так и остался сиротливо лежать у камня.
Славик окаменел в инвалидном кресле, шумно дыша в сложенные лодочкой ладони. Тихо бормоча проклятия, Елизаров перемежал их короткими горькими смешками и крепкими матами. Он учился жить со словами, смысл которых не доходил до сознания. Он пытался верить.
Если хозяйка медных гор не солгала, если Василько оказался прав, то все это время Славик ловил стремительно текущую воду времени дырявым сачком. Нужно было просто верить в себя, пытаться встать. Такое было сложно принять, но Бестужев знал, что у этого упрямого барана все получится.
Бесшумно скрывшись в палатке, он поспешно натянул на себя сухую одежду, выкрутил мокрую и забросил в отдельный карман рюкзака. Когда они доберутся до избы, Саша займется стиркой, запасы чистых вещей сильно поубавились, скоро они со Славой будут напоминать двух бессовестно воняющих боровов. Скорчив страдальческую гримасу, он собрал рюкзаки, выбрался наружу и принялся складывать палатку.