Лиза Си – Остров русалок (страница 9)

Не дожидаясь моего согласия, она вырвала страницу из книги, положила ее на один из камней у входа на наше поле, достала уголек и потерла им бумагу. Для меня в камнях не было ничего особенного. Камни лежали везде, куда ни посмотришь. Но когда Ми Чжа дала мне в руки получившийся отпечаток, я различила грубый каменный узор своей родины. Непонятные слова, перекрытые рисунком, оставались частью мира, который я никогда не узнаю и не пойму, а крошечные дырочки, проткнутые в бумаге углем и острыми гранями камня, словно обещали бесконечные возможности, как звезды в ночном небе. Мне казалось, я получила в дар нечто особенное, что необходимо сохранить. Так я Ми Чжа и сказала.

Она подумала, потом сложила губы трубочкой, слегка кивнула и убрала рисунок в книжку, рядом с теми, которые сделала раньше.

— Я его сохраню, — сказала она, — но это наше общее воспоминание. Что бы ни случилось, мы всегда сумеем его найти.

В семь лет легко заявить, что вы лучшие друзья на всю жизнь, но на самом деле дружба быстро заканчивается. У нас с Ми Чжа вышло по-другому. С каждым годом мы становились все ближе друг к другу. Тетка и дядя Ми Чжа обходились с ней по-прежнему плохо: для них она была как рабыня или служанка. Она спала в крошечном амбаре, едва ли больше метра в диаметре, стоявшем между главным домом и отхожим местом, где держали свиней и откуда вечно воняло. Я учила Ми Чжа работе по хозяйству, учила песням, под которые мололи просо, вязали шапки из конского волоса, ловили сетью анчоусов, собирали свиное дерьмо для полей, пахали, сажали и пололи, а она в ответ делилась со мной своим воображением.

На острове Чеджудо много поговорок. Одна из них гласит: «Где бы ты ни был на Чеджудо, отовсюду видишь Бабушку Сольмундэ». Но есть и другая поговорка: «Бабушка Сольмундэ за всеми нами следит». Куда бы ни шли мы с Ми Чжа — в поле, на берег, добежать от ее района Хадо до моего, — мы видели уходящую в небо Бабушку Сольмундэ. Зимой ее вершину укрывал снег. Тогда работать было тяжелее всего: таскать воду промозглым утром, ходить по земле, побелевшей от инея или снега, когда ветер дует с такой силой, что пробирает насквозь, будто ты выскочил на мороз нагишом.

В первые два месяца мы с Ми Чжа помогали матери пропалывать поля с просом и ючхэ[5] — все знают, что у мужчин для такой работы слишком плохо гнутся колени и серпов и мотыг они побаиваются. Остров Чеджудо славится своими пятью злаками: рисом, ячменем, соей, просом и могаром.[6] Рисом мы лакомились на Новый год, если матушке удавалось отложить достаточно денег. Ячмень предназначался для богачей из города и с предгорий. А вот просо — еда бедняков. Оно наполняло наши желудки, а из ючхэ мы делали масло, так что оба этих злака были для нас очень важны. В ту первую зиму мать еще и наняла Ми Чжа работать на кооператив хэнё.

— Можешь есть со всеми, когда хэнё возвращаются из моря, — сказала матушка. — Раздувай огонь и помалкивай, и никто тебя не обидит.

Так что Ми Чжа попала в бульток гораздо раньше меня. Она собирала дрова, поддерживала огонь в очаге и помогала сортировать морских ежей, моллюсков, а также агар-агар и бурые водоросли, которые ныряльщицы приносили на берег.

Бабушке это не нравилось. Она сказала:

— Ничто не смоет с нее пятно дочери коллаборациониста, так что она отличается от других сирот. Ее никто, кроме тебя, не стал бы нанимать на работу.

Но по этому поводу мать было не переупрямить.

— По этой девочке видно, что она пробьется, — возразила она. — Ей помогут смекалка и голод, который ее подгоняет.

Весной на склонах Бабушки Сольмундэ азалии сияли красно-лиловым, пурпурным и алым, так что их было видно издалека. Поля рапса блестели желтым подобно солнцу. Мы собрали злаки, вручную вспахали поле и посадили красные бобы и сладкий картофель. В конце весны жители острова меняли солому на крышах. Тетка и дядя Ми Чжа заставили девочку снять старую солому, принести новую, а потом еще по мере сил подавать наверх камни, чтобы мужчины прижимали ими солому и ее не сдувал ветер. Закончив эту работу, Ми Чжа пришла к нам, и матушка позволила ей вместе со мной искать личинок в нашей старой соломе. Этих личинок мать потом сварила, и мы их съели.

Летом склоны Бабушки Сольмундэ покрылись прохладной зеленью, но в остальном было жарко и влажно; постоянно шел дождь. Мать подарила мне мой первый тевак — она его сделала сама. Я очень им гордилась, но мне не жалко было поделиться с Ми Чжа. Поскольку она раньше жила в городе и давно потеряла мать, у которой могла бы учиться, моя подруга не умела плавать. Я отвела ее к приливным лужам, где играла сама года в три-четыре. В самые жаркие дни лета мы ходили в другую мелкую бухточку, укрытую от ветров. Там мы плескались и играли с другими детьми из Хадо. Сестры Кан тоже вечно там торчали — нам нравилось слушать, как они ссорятся и мирятся. Ю Ри приходила со своим братом Чжун Бу, и он вместе со сверстниками нырял с защитной каменной стены в открытое море. Мы любили смотреть на мальчишек, особенно на Чжун Бу — удивительно, что такой прилежный ученик умел настолько беззаботно смеяться.

Иногда матушка и другие хэнё возвращались на берег в полдень, чтобы покормить младенцев. При этом ныряльщицы поглядывали на нас и периодически кричали, чтобы мы гребли руками сильнее или делали вдох поглубже для тренировки легких. Но обычно им некогда было в рабочий день приплывать на берег, и после полудня над деревней стоял плач голодных младенцев. Отцы пытались их успокоить, но все бесполезно: молоко было только у матерей. К концу нашего второго лета Ми Чжа достаточно хорошо плавала, и мы уже начали нырять на глубину примерно в метр — одна из нас прятала что-нибудь под камнем, чтобы другая нашла, или мы тыкали пальцем морской анемон и наблюдали, как он закрывается.

Конечно, лето предназначалось не только для игр. В шестом месяце лунного календаря мы собирали ячмень и сушили его во дворе между маленьким и большим домом. Мы помогали матери убить петуха — для этого существовала специальная церемония, и потом мы этого петуха готовили и подавали бабушке, чтобы ее не мучили старческие болезни. Мы научились смешивать золу с водорослями, чтобы получилось удобрение, и носили его к нам на поле. Сажали гречиху и занимались бесконечной прополкой. А где-то около седьмого числа седьмого месяца по лунному календарю — в августе по-западному — делали каль-от, специальную ткань, окрашенную соком незрелой хурмы. Хурма содержала танин, благодаря которому материал не задерживал запах и не закисал, поэтому такую одежду можно было носить не снимая несколько недель, и она при этом не воняла. Еще такая одежда не промокала и отгоняла москитов, к ней не цеплялись щетинки ячменя, а поскольку сок хурмы делал ткань прочнее, она не рвалась, даже если зацепишься за колючку. Из каль-от шили все что угодно. Даже Ми Чжа носила брюки, рубашки и куртки, сшитые из такой ткани, — из своей нарядной городской одежды она давно выросла. Мои штаны и рубахи из каль-от донашивали младшие братья и сестра, а Ми Чжа свою сохраняла.

— Когда у меня будут дети, — говорила она, — мягкая выношенная ткань пойдет на пеленки и детские одеяла.

Мне-то еще не приходило в голову, что у меня когда-нибудь появятся дети.

Каждую осень склоны Бабушки Сольмундэ пылали огнем желтых, оранжевых и красных листьев. В это время года мы с Ми Чжа любили забираться на ореумы — небольшие вулканы, которые породила Бабушка Сольмундэ во время извержений. Мы с подругой глядели на поля, раскинувшиеся под нами лоскутным одеялом; в небе не было ни тучки, вдали поблескивал океан, на ореумах повыше стояли древние сторожевые башни, с которых когда-то сигнальные огни предупреждали островитян о приближении пиратов. Мы сидели на склонах часами и разговаривали. Я любила слушать истории Ми Чжа про жизнь в городе — они казались мне одна другой фантастичнее.

Как-то Ми Чжа упомянула, что в городе есть электричество. В ответ на мой вопрос, что это такое, она рассмеялась.

— Оно освещает комнату, и не надо жечь сосновую смолу или масло. На улицах есть свет, и в витринах магазинов горят цветные лампочки. Электричество — оно… — Между бровей у Ми Чжа залегла вертикальная складка, так сильно моя подруга нахмурилась, соображая, как лучше описать мне это неосязаемое нечто. — Оно японское!

Еще у Ми Чжа и ее отца было радио. Она пояснила, что это такой ящичек, из которого раздаются голоса, а сделали его в Японии. Такое мне тоже трудно было себе представить. Меня очень удивляло и смущало, что у японских демонов столько чудесных вещей.

Ми Чжа рассказывала про автомобиль ее отца — автомобиль, подумать только! — и про то, как отец ездил через весь остров по дорогам, которые построили японцы. А я не видела в жизни ничего, кроме телег, запряженных пони, да еще иногда грузовиков, на которых хэнё увозили на дальние водные работы в других странах.

— У японцев отец управлял бригадами дорожных рабочих, — объяснила Ми Чжа. — Он помог им впервые соединить дорогами все четыре части острова.

А я ничего в жизни не видела, кроме Хадо.

— Моего отца все очень уважали, — говорила мне подруга. — Он меня любил и заботился обо мне. Он покупал мне игрушки и красивую одежду.