Лиза Си – Остров русалок (страница 8)

Общественный и семейный долг женщины состоял в том, чтобы родить сына и продлить тем самым род мужа. Но больше всего семьи в прибрежных деревнях Чеджудо ждали рождения дочерей, потому что дочь всегда приносит в дом деньги. В этом смысле нашей семье не так уж повезло. В доме было только четыре женщины — бабушка, мать, я и сестренка, которой тогда исполнилось всего одиннадцать месяцев, так что пока она ничем помочь семье не могла. Но когда-нибудь она должна была подрасти и начать вместе со мной зарабатывать деньги, и тогда родители смогут выплатить долги, скопить к старости на дом получше, а то и отправить братьев в школу.

Тем летним днем восемь лет назад, когда я познакомилась с Ми Чжа, отец, как обычно, остался дома, чтобы присмотреть за младшими, а мы с матерью пошли в поле на прополку. Матушка тогда напоминала кривобокую дыню: живот выпирал, потому что она носила в себе моего будущего третьего брата, а спина согнулась под весом корзины с инструментами и удобрениями. Я несла корзину с питьевой водой и обедом. Мы шли по олле. Внутри деревни каменные олле, шедшие вдоль домов, имели достаточно высокие стены, чтобы соседи не могли заглянуть внутрь. За пределами деревни стены олле доходили только до пояса. Поля тоже были окружены каменными стенами — не столько затем, чтобы определить границы владений каждой семьи, сколько для защиты урожая от ветра, который дул непрерывно и вполне мог сломать растения с длинными стеблями. Но чему бы ни служили олле, наши предки построили их из настолько больших вулканических камней, что для установки каждого потребовались бы как минимум два человека.

Мы уже дошли до нашего участка, но тут мать остановилась настолько резко, что я на нее налетела. Я уже испугалась, что мы попались на глаза японским солдатам, но тут матушка закричала:

— Эй, что ты там делаешь?!

Я привстала на цыпочки, заглянула через каменную стену и увидела, что на наших грядках сладкого картофеля сидит маленькая девочка и копается в земле. Чеджудо славится тремя изобилиями — ветра, камней и женщин, но еще часто говорят, что трех вещей здесь нет: нищих, воров и запертых ворот. А тут перед нами оказалась воровка! Мне даже с олле видно было, как она поспешно соображает, куда кинуться. Через проход в стене не сбежать: тогда она попадет прямиком к нам на олле. Девочка вскочила на ноги и бросилась к дальнему краю поля. Мать подтолкнула меня и крикнула:

— Лови ее!

Я бросила корзину и пустилась бежать по олле вдоль края поля. Свернув влево на соседнее поле, промчалась по нему, перелезла через дальнюю каменную стену и спрыгнула с другой стороны. Добравшись до следующей стены, я влезла наверх. Оттуда мне было хорошо видно, как мчится девочка, будто напуганная крыса. Она еще не успела меня заметить, так что я прыгнула на нее сверху и повалила на землю. Она отбивалась изо всех сил, но я была гораздо крепче. Я схватила воровку за запястья и тут наконец смогла как следует ее рассмотреть. Она явно была не из нашей деревни: у нас таких бледных детей не водилось. Можно подумать, ее всю жизнь на улицу не выпускали. А может, она голодный призрак? Бывают же такие духи, что бродят по земле и создают проблемы для живых. При любых других обстоятельствах я бы испугалась, но сейчас слишком перевозбудилась от погони и того, что поймала нарушительницу. Сердце у меня в груди отчаянно колотилось.

— Отпусти меня! — жалобно воскликнула девочка по-японски. — Пожалуйста, отпусти!

А вот тут я уже испугалась. Колонисты требовали разговаривать по-японски, но у этой девочки были безупречно правильные интонации. А вдруг я на японку набросилась? Потом я заметила, что по щекам у нее текут слезы. Вдруг кто-то увидит, как я еще и мучаю японскую девочку?

Я уже собралась было ее отпустить, как сверху донесся голос матери:

— Веди ее ко мне.

Подняв голову, я увидела, что матушка смотрит на нас из-за каменной стены. Я осторожно поднялась, при этом продолжая крепко держать девочку за руку. Подняв на ноги, я толкнула ее вперед, так что незнакомке пришлось перелезть через стену. Как только мы обе оказались с другой стороны, мать медленно осмотрела девочку с головы до ног и наконец спросила:

— Ты кто? Из какой семьи?

— Меня зовут Хан Ми Чжа, — сказала воровка, вытирая слезы основанием ладоней. — Я живу с дядей и тетей в районе Сут Дон деревни Хадо.

Мать с шумом втянула воздух.

— Кажется, я знаю твою семью. Ты, наверное, дочь Хан Гиль Хо.

Ми Чжа кивнула.

Матушка молчала. Я чувствовала, что она расстроена, но не знала почему. Наконец она заговорила:

— Ну же, расскажи, почему ты воровала наш урожай.

Ми Чжа лихорадочно затараторила:

— Мать умерла, когда я родилась, а отец — два месяца назад. От сердечного приступа. Теперь я живу с тетей Ли Ок и дядей Хим Чханом, и…

— И они тебя не кормят, — перебила ее матушка. — Я понимаю почему…

— Мой отец не предатель! — с вызовом бросила Ми Чжа. — Да, он работал на японцев в Чеджу, но это не значит…

Мать прервала ее известной поговоркой:

— Если посадить красные бобы, то и соберешь красные бобы. — Это значило, что характер и поведение ребенка закладываются родителями. — Никто не любит коллаборационистов, — сказала она прямо. — Во всех семи районах Хадо люди устыдились, когда твои родители выбрали такую жизнь. А тут еще твое имя — Ми Чжа, очень по-японски звучит.

Я была тогда совсем маленькая, но уже понимала, что мать очень рискует, так открыто критикуя японцев и тех, кто их поддерживает.

Руки и лицо у Ми Чжа были в грязи, как и ее одежда — некогда очень хорошего качества. Во время погони девочка потеряла платок, и волосы у нее так спутались, будто их несколько недель не расчесывали. Но больше всего меня поразила ее худоба. Весь ее вид вызывал жалость, но мать не ослабляла напора.

— Ну-ка покажи, что у тебя в карманах, — потребовала она.

Ми Чжа с готовностью начала копаться в карманах, стремясь показать моей матери все свои сокровища. Она достала кусок угля, потом убрала обратно. Тщательно вытерев грязную руку о рубашку, она залезла куда-то в рукав и вытащила книжку. Я до тех пор книжек не видала, так что и эта не вызвала у меня никакой реакции, но матушка явно изумилась. То ли от нервов, то ли от страха Ми Чжа уронила книжку. Мать наклонилась ее поднять, но Ми Чжа успела первой. Она с вызовом посмотрела на матушку.

— Не надо, пожалуйста. Это мое, — сказала Ми Чжа и быстро сунула книжку обратно в рукав. Потом полезла в другой карман, вытащила оттуда сжатый кулак и высыпала из него на ладонь матери пригоршню молодых сладких картофелин, каждая едва ли больше гальки. Мы все опять замолчали, пока мать перекатывала картофелины в руке, изучая, насколько они повреждены. Потом она снова заговорила, все так же громко, но тон был уже мягче.

— Тебе повезло, — сказала она. — Если б тебя поймали другие… Но ты попалась мне. Сейчас ты пойдешь с нами на наше поле и посадишь их обратно. Потом поможешь нам. Если хорошо поработаешь, мы поделимся с тобой обедом. Если не убежишь, будешь слушаться и делать все, что я скажу, я разрешу тебе прийти завтра. Все понятно?

В тот первый день я Ми Чжа не полюбила — слишком уж была возбуждена погоней, озадачена реакцией матери на воровку и зла на то, что придется делиться с ней обедом. А вот что произошло дальше. Ми Чжа внимательно слушала все указания матери, но повторяла только за мной. Это я показала ей, как сажать корнеплоды и потом притаптывать землю, чтобы ее не разнесло ветром. Дальше мы пропалывали сорняки и взрыхляли почву трехзубыми вилами. Когда солнце стало спускаться, а небо заалело, Ми Чжа помогла нам собраться.

— Увидимся завтра, — сказала мать. — Тетке и дяде рассказывать об этом необязательно.

Ми Чжа несколько раз низко поклонилась, и мать зашагала в сторону дома. Я собиралась пойти за ней, но Ми Чжа меня остановила.

— Хочу тебе кое-что показать. — Она достала из рукава книжку и встретилась со мной взглядом. Обеими руками, с такой торжественностью, которую я прежде видела только во время обрядов почитания предков, она протянула книжку мне. — Можешь подержать, если хочешь. — Я вовсе не была уверена, что хочу, но все равно взяла в руки тоненький томик в кожаном переплете. — Это все, что мне осталось от отца, — пояснила Ми Чжа. — Открой.

Я открыла. Страницы были сделаны из рисовой бумаги. Я предположила, что текст на японском, но, может, он был и на корейском. В середине книжки несколько страниц торчали из обреза неровно. Я открыла книжку на этом месте и обнаружила, что они вырваны и вложены обратно. Это показалось мне непочтительным, но я заметила, что Ми Чжа улыбается.

— Смотри, что я сделала, — сказала она, забрав у меня книжку. — Вот это отпечаток с резьбы, которая была в нашей квартире в Чеджу. А это — с железных петель на гробе отца. Эту картинку я сделала в тот день, когда меня забрала тетушка Ли Ок: это рисунок пола в моей старой комнате. Только так я могла сберечь воспоминания.

Я слушала и пыталась представить себе, как эта девочка раньше жила в городе, в собственной комнате, в окружении книг.

— Тетушка продала все наши вещи. Сказала, никому в Хадо не нужны напоминания о моем отце. Еще она сказала, что на эти деньги будет меня кормить и пошлет меня в школу. А когда я приехала… — Она упрямо выпятила подбородок. — У вас тут нет школы для девочек. Тетушка не могла этого не знать. Она считает моего отца плохим человеком, поэтому кормит меня только водорослями и кимчхи.[4] Деньги отца ушли на покупку свиней и… Я не знаю… — Она помолчала, а потом повеселела. — Вы с матерью — самые лучшие люди, которых я встретила с переезда в деревню, а сегодня самый лучший день с момента смерти отца. Давай мы с тобой сохраним память об этом дне. Об этом месте. Чтобы навсегда запомнить нашу встречу.