Лиза Си – Фарфоровые куколки (страница 49)

— Твоего усердного труда?

— У тебя все будет в порядке, в Чайна-тауне полно разных клубов.

Я покинула «Запретный город» с ярлыком «ВИНОВНА». И ничего не могла с этим поделать.

Получив мое письмо, Джо сразу же позвонил мне со своей базы. Он был взбешен новостью, но на этот раз это меня не испугало, потому что злился он не на меня, а на моих обидчиков. Он меня защищал. Довольно быстро в его словах зазвучало утешение.

— Ты справишься, Грейс. Ты не унываешь, и из этого испытания ты выйдешь еще сильнее, чем раньше.

Он был настолько убедителен, что даже я, на самом деле отчаянно жалевшая себя в тот момент, ему поверила.

Макс Филд меня тоже не подвел.

— Недальновидность Чарли станет благом для Чайна-тауна, — сказал он. — А мы заставим его сожалеть о том, что он позволил тебе уйти. Вот увидишь. Когда он придет к тебе просить прощения и умолять вернуться, вмажь ему хорошенько.

И Макс договорился о моих выступлениях на две недели в одном месте, на четыре — в другом. Может быть, я и была неунывающей, как сказал Джо, потому что я заканчивала сезон в «Скай Рум» у Рэнди Вонга, а на следующий вечер уже открывала новый, у Эдди Понга в «Кабла Хане». В течение шести недель я выступала с сестрами Лим, присоединившимися ко мне в «Львиной берлоге». Они снова сменили образ, отказавшись от шляп с бокалами мартини в пользу стилизованной военной формы, и стали петь репертуар сестер Энди: «Стрип-полька», «Не сиди под яблоней» и «Вот он, наш флот». Я выступала с «Веселым Маджонгом» в клубе «Шанхай» и даже однажды столкнулась с Ли Тай Минг на выступлении в клубе «Мандалэй». Я танцевала свои азиатские танцы, и моя слава продолжала расти. Теперь я могла войти в магазин одежды без Руби, и меня сразу узнавали.

Все лето Джо писал мне, иногда раз в неделю, иногда чаще. В его пространных посланиях все еще было много технической информации. Он только что прошел расширенный курс обучения пилотов на 650-сильном АТ-6, у которого были втягивающиеся шасси.

«Я не знаю, какие именно рейсы я буду выполнять — транспортные, перевозку бомб или грузов, — но я все же надеюсь стать летчиком-истребителем, — писал он. — Это самая опасная специальность, и она подходит мне больше всего».

Шли недели, и он все реже вспоминал о Руби. Тон его писем тоже изменился, и он стал засыпать меня вопросами: строю ли я планы на жизнь на пять лет вперед? Что я хочу делать после войны? Стоит ли ему становиться юристом или же лучше последовать зову сердца и стать летчиком коммерческих авиалиний, как он всегда мечтал?

Мне было сложно представить, что он хотя бы иногда вел с Руби такие разговоры. После того телефонного звонка он завел привычку звонить мне каждое воскресное утро. Я была все еще сонной, потому что возвращалась домой под утро, а он — бодрым и разговорчивым, только что вернувшимся из столовой, часовни или утреннего тренировочного полета. Мы говорили обо всем и ни о чем.

Не думала ли я о том, чтобы поучиться в колледже? Ему казалось, что меня может заинтересовать американская история или рисование.

— Или можешь изучать кинезиологию, — предположил он. — Это может оказаться полезным, если ты решишь заняться преподаванием танцев.

Вскоре мы уже смогли говорить об острове Сокровищ, и нам стало казаться, будто бы Руби никогда и не существовало. Мы искали и находили только хорошие воспоминания, потому что в конечном счете только они и имели значение.

— Я никогда не забуду нейлоновые чулки, которые ты мне подарил, — сказала я. — Сейчас я что угодно готова отдать за новую пару.

Ему нравилось вспоминать, как мы с ним танцевали.

— Я всегда любил с тобой танцевать, — говорил он. — Мы умели порвать танцпол.

И это было чистой правдой.

Перед Днем благодарения пришел конверт с незнакомым обратным адресом. Открыв его, я обнаружила письмо от Руби.

«Грейс!

Прости, что так долго не писала. Я хотела забыть себя, забыть все, что у меня было. Я была не очень хорошей подругой, но надеюсь, что ты меня за это простишь. Я сейчас нахожусь в лагере для интернированных в Юте.

Вчера вечером после ужина показывали „Алоха, мальчики!“. Какой сюрприз! Но я очень счастлива за тебя, Грейс! Ты великолепно выглядела. Мне так много хочется сказать, но я постараюсь сократить это до самого важного. Я застряла в этой дыре. Никто нам не помогает, ни Красный Крест, ни Армия спасения, ни Американский союз защиты гражданских свобод. Может, тебе удастся добиться чего-то теперь, когда ты стала настоящей звездой? Помоги!»

Когда я показала письмо Элен, она сказала, что тоже получила что-то похожее.

— Все в клубе получили письма от Руби, даже некоторые зрители.

— Мне надо ей ответить…

— Зачем? Что можешь ты или кто-нибудь из нас сделать для нее? — спросила Элен. — Никто не хочет наживать неприятностей, а тебе стоит быть особенно осторожной. Ты либо скрывала япошку под своей крышей, либо сдала ее. Так что лучше выбрось это письмо и держись от всего этого подальше.

Я согласилась, даже быстрее, чем следовало. Как я могла стать такой трусливой? И чего именно я боялась? То есть да, я жила в одной квартире с Руби после нападения на Перл-Харбор и хранила ее секрет, и если бы не она, то у меня могли быть из-за этого серьезные неприятности. Я любила ее, ей нужна была помощь, и я очень хотела помочь, но меня парализовал страх.

И я была не единственной, кто бросил друга, попавшего в беду. У тех, кто был отправлен в лагеря для интернированных, были друзья, соседи и коллеги, и никто из этих людей не вступился за них. Гордиться тут нечем.

Я последовала совету Элен и выбросила письмо. И я не стала говорить о нем Джо. Мне не хотелось его расстраивать.

Семнадцатого декабря 1943 года правительство США отменило закон об исключении китайцев, который запрещал поселение на побережье китайцев, кроме студентов, дипломатов, торговцев и учителей. Наконец-то китайцам можно будет легализоваться.

Родители Элен, однако, отклонили это предложение.

— Мы не хотим лишиться права вернуться в нашу деревню, — сказал мистер Фонг, когда я зашла навестить Элен и Томми. — Мы не хотим, чтобы нас презирали на родине, когда мы туда вернемся.

Но в большинстве своем люди увидели в отмене этого закона добрый знак.

В тот же день Чарли позвонил Максу Филду, чтобы пригласить меня обратно в «Запретный город» — в духе всеобщего прощения, так сказать. На самом деле Эстер просто сбежала с моряком. Макс, разумеется, тут же позвонил мне и рассказал о предложении Чарли, которое содержало еще и обещание гигантской прибавки к жалованью.

Я не помнила обид, поэтому с радостью приняла предложение. Клуб процветал, и Чарли греб деньги лопатой. Танцовщицы зарабатывали по шестьдесят долларов за вечер одними чаевыми, в дополнение к пятидесяти долларам еженедельного жалованья. Я же получала намного больше, и эти деньги так же легко тратились.

Я купила норковую шубку за две тысячи двести пятьдесят долларов и машину, подержанный спортивный седан «шевроле» за шестьсот пятьдесят девять долларов. Конечно же, ездила я на нем не часто, потому что бензин был по карточкам. Так что я арендовала место в гараже, и большую часть времени машина стояла там.

— Давайте еще выпьем, — каждый вечер обращался Чарли к публике. — Даже если у вас будет наутро болеть голова, и что с того? Вы всегда можете купить аспирин.

В конце года, спустя девять месяцев после отправки Руби в лагерь, Джо написал мне письмо, которое изменило мою жизнь.

«Непростительно долго я относился к тебе как к младшей сестре. Как оказалось, я был слеп и не видел того, что было прямо перед моим носом. Скажи, сможешь ли ты посмотреть на меня другими глазами? Есть ли у меня шанс?»

Я так долго этого ждала, что впала в эйфорию, как девочка, влюбившаяся впервые в своей жизни. Сейчас я стала ему нужна. Но насколько эти чувства реальны?

На этот раз я не стала отвечать ему сразу. Мне необходимо было подумать. Его следующее письмо сказало больше предыдущего.

«Как я провожу время, когда не летаю? Мечтаю о том, как приеду к тебе, увижусь с тобой. Кажется, мне пора признать: я полюбил тебя, и это серьезно».

Его слова сделали меня счастливой, но я не спешила. Вот что я написала:

«Я хочу, чтобы ты понял: я не стану тенью Руби».

В следующем конверте лежало такое письмо:

«Дорогая Грейс!

Это последний раз, когда я упомяну Руби, и то потому, что я хочу, чтобы ты кое-что поняла. У Руби яркий фасад, за которым пустота. Ты же красива не только внешне, но и внутренне. Я знаю, что всегда могу доверять тебе и положиться на тебя. Я сожалею лишь о том, что мне понадобилось столько времени, чтобы это понять.

Ты очень изменилась с нашей первой встречи, и теперь я вижу тебя в совершенно ином свете. Позволь сказать тебе кое-что, Грейс. Здесь я с каждым днем все больше узнаю о том, что такое отвага. И у тебя она есть. Но дело даже не в этом.

Когда я думаю о прошлом, о том времени, которое мы провели вместе, я понимаю, что ты всегда меня слушала. На острове Сокровищ, в клубе, все эти последние месяцы. Надеюсь, ты знаешь, что и я тоже слушал тебя.

Я услышал в тебе тебя, как ты услышала во мне меня. Это значит для меня больше, чем я могу выразить. Ты для меня не тень и не замена. Ты — девушка, с которой я должен был быть вместе с самого начала.