Лиза Си – Ближний круг госпожи Тань (страница 47)

Она понижает голос и опускает взгляд в пол.

– Нам не позволят так поступить. Нам придется остаться здесь, пока ребенку императрицы не исполнится месяц.

Она, конечно, права. Я пытаюсь, но не могу скрыть свою печаль.

– Да, я понимаю, что это значит для нас. Ребенок императрицы окрепнет за тот месяц, что мы могли бы провести в дороге, а следующий станет для нас последним перед родами. Мы не сможем отправиться домой. Это слишком опасно. Наши дети появятся на свет и проведут здесь первый месяц своей жизни.

Мэйлин вздыхает:

– Еще раз прости.

Я глажу ее по лицу:

– По крайней мере, мы будем вместе…

Спустя месяц пребывания в столице я начинаю привыкать к местным порядкам. Запретному городу нет еще и ста лет, и каждый день я поражаюсь его великолепию: массивные стены, грандиозные террасы, внушительные залы. В каждом дворе есть помещения, где живут евнухи, чтобы их легко было вызвать. Мальчики-евнухи в возрасте до десяти лет считаются «особо чистыми», и теперь я понимаю, почему так сдержанно говорила о них госпожа Лю: по-настоящему деликатная женщина не станет обсуждать интимные поручения, которые выполняют эти дети.

Мальчики-евнухи меняют женщинам из ближнего круга императрицы одежду, которую те надевают во время лунных вод, вытирают их, когда те справят большую нужду, и следят за запахом их ног, особенно если есть предположение, что мужья будут искать их общества. Хотя императрица предлагала мне несколько мальчиков в услужение, я отказалась. Когда носишь ребенка, надеясь произвести на свет сына, видеть того, кому отрезали именно те органы, что делают его мальчиком, совершенно не хочется. А к тому, что в Управлении ритуалов и церемоний, где живут повитухи, кормилицы и я, царит тишина, но постоянно кто‑то снует туда-сюда, я уже привыкла.

Евнухи больше не смущают мой взор своим видом и не оскорбляют мой нос своим запахом. Однако они доставляют неудобства, поскольку неудержимо стремятся к власти… и не прочь получить выгоду. Общаюсь я в основном с Линь Та, хотя, по его совету, знакома со всеми женщинами, которые прибыли сюда, чтобы получить должность в Запретном городе.

Сама я нахожусь то в Великих покоях, то в Управлении ритуалов и церемоний, а вот госпожа Чжао, будучи всего лишь моей сопровождающей, смогла, ступая с должной осторожностью, прогуляться по переулкам и проезжим частям Центрального района, обрамляющего по периметру Запретный город и защищенного собственными стенами и воротами. Она рассказывает мне о бульварах, на которых полно магазинчиков, продуктовых лавок, чайных и питейных заведений, украшенных красными фонарями и позолоченными вывесками. И, поскольку знакома с внешним миром куда больше моего, сравнивает увиденное в столице с впечатлениями от прочих городов: «Пекин не такой отсталый, как я думала. Да, все уникальное и ценное приходит с юга, но жители этого заброшенного форпоста умело пользуются нашими богатствами». Почти каждый день наложницу моего отца посещает новое озарение: «Хотя император Хунчжи консервативен в своих мыслях и поступках, в Пекине у женщин больше возможностей, чем там, откуда мы приехали. Некоторые полноправно занимаются торговлей и ростовщичеством. И императрицу лечит женщина! Ты! А сколько повитух обретут славу и богатство благодаря благодеяниям императора и императрицы!»

Это правда. Бабушка говорила, что хорошую повитуху не зазорно наградить одеждой, украшениями, положением и властью, которые наглядно расскажут миру о ее дарованиях и успехах. Возможно, Мэйлин даже получит титул. Я, конечно, тоже не уеду с пустыми руками, но для нее это уникальная возможность. Неудивительно, что моя подруга так счастлива. А я отчаянно скучаю по своим дочерям и мужу. И с грустью вспоминаю о госпоже Ко с ее бесконечным покашливанием, об эгоистичной госпоже Чэнь и о других обитательницах внутренних покоев нашего дома. Больше всего мне хочется родить ребенка в надежных стенах Благоуханной услады.

Мэйлин спасает меня от самых мрачных мыслей. Каждый вечер, вернувшись из дворца, мы ужинаем вместе – иногда с госпожой Чжао, но чаще вдвоем. Мы обе стараемся выбирать правильные продукты и избегать тех, что могут спровоцировать рождение девочки. После еды мы с Мэйлин обычно удаляемся в ее комнату. За годы нашей дружбы она не раз бывала у меня – видела резьбу на моем брачном ложе, ящички и шкафы с травами, – а теперь настала моя очередь заглянуть в ее жизнь. Ее комната по размеру и обстановке напоминает выделенную мне, но разница в характерах видна невооруженным взглядом. На ее туалетном столике стоит зеркало в лаковой оправе. Рядом небрежно раскиданы пуховки для румян из хлопка. К изысканной одежде, которую Мэйлин носит в Великих покоях, она относится не лучше, чем к простым штанам и рубахе из муслина: беззаботно вешает их на спинку стула или кидает на кровать. Она предпочитает свечи масляным лампам, и в ее спальне по стенам пляшут золотистые мерцающие отблески.

Как и каждый вечер, я провожу Четыре проверки.

По моим подсчетам, мы обе на шестом месяце беременности. Энергия Мэйлин бьет ключом, и, похоже, у нее все в порядке. Она выглядит здоровой: на щеках румянец, волосы блестят, а руки нежные и мягкие. Я не замечаю никаких перепадов в ее настроении. Ее пульс прощупывается на всех уровнях, свидетельствуя, что и мать, и плод чувствуют себя хорошо. От нее пахнет духами, но наносит их Мэйлин не для того, чтобы скрыть кислинку скрытого недуга. Я слежу за тем, чтобы она выпила каждую каплю согревающего Кровь отвара.

Когда все дела завершены, Мэйлин распускает пояс, перехватывающий ее платье. Я делаю то же самое. Мы перебираемся на кровать и укладываемся на подушки, поставив между собой чайный поднос. Мы расплетаем волосы и позволяем им свободно струиться. Наши нефритовые и золотые заколки разбросаны по ложу, будто мы – супружеская пара после постельных утех.

– Вот бы оказаться дома… – говорю я.

– Ни одна мать не хочет рожать вдали от собственной спальни, – соглашается она. – Но ты справишься, потому что ты смелая и у тебя есть я.

– Ничего я не смелая…

– Если я не беспокоюсь, то и ты не должна. – В ее голосе звенит мечтательность: – Судьба сказала свое слово, когда позволила нам одновременно забеременеть. Если нам суждено рожать вдали от дома, то мы должны принять это. Здесь много повитух, и я отброшу страхи, если ты будешь рядом.

Она права. Дворцовое хозяйство обслуживает больше повитух, чем мы с госпожой Чжао предполагали, хотя и не так много, как если бы у императора было несколько жен и сотни, если не тысячи наложниц.

Мэйлин улыбается.

– Ты печешься обо мне сильнее, чем я об императрице.

– Я всегда буду заботиться о тебе больше, чем о ком бы то ни было.

Именно поэтому я уделяю особое внимание согревающим травам, которые прописала ей.

Она поднимает поднос с чаем и ставит его на приставной столик, затем придвигается и кладет голову мне на плечо. Тепло ее тела окутывает меня. Я лежу не шевелясь.

– Этот опыт не изменит твою жизнь, – бормочет она, – но мою он уже изменил. В кои‑то веки мы с тобой в равных условиях.

– Это большое счастье…

– О! Ребенок! Потрогай! – Она берет мою руку и кладет себе на живот. Мой малыш предпочитает пихать меня в одно и то же место, а ребенок Мэйлин каждый вечер выбирает новое, заставляя нас гадать, машет он там ножками или ручками или бьется головкой.

– Если это не сын, который уже тренируется бегать с воздушным змеем на веревочке, – говорю я, – значит, твоя дочка, которая будет так же изысканно семенить на ножках-лотосах, как сама Богиня крошечных ног, окажется подвижна, будто лань.

– Если это девочка, поможешь перебинтовать ей ноги? – спрашивает Мэйлин. – Я хочу, чтобы она вышла замуж в хорошую семью.

– Конечно. А если у вас родится сын, я спрошу у Маожэня, сможет ли он посещать нашу школу в Благоуханной усладе. Там преподают очень талантливые учителя. – В таких семьях, как моя, нередко приглашают сыновей бедных родственников или друзей, чтобы те могли воспользоваться щедростью клана. – Если мне подарят сына, оба мальчика смогут вместе учиться – с первых дней занятий каллиграфией и до того момента, когда отправятся в столицу сдавать экзамены.

– Если у нас обеих родятся дочери, я надеюсь, что они будут так же близки, как и мы.

– Конечно!

– Если у одной из нас родится сын, а у второй дочь…

– Ты уже думаешь о свахе? – Я говорю это негромко, надеясь, что подруга воспримет это правильно, потому что, как бы я ни любила Мэйлин, подобному браку не бывать – даже если у ее дочери будут самые крохотные на свете ножки.

– Позволь мне помечтать, Юньсянь. Позволь помечтать!

Маковка, понимая, что я, как это было вчера и третьего дня, снова проведу у Мэйлин ночь, раскладывает угли под каном и подкидывает дрова в жаровню. Мы начинаем дремать.

Иногда я просыпаюсь и вижу, как Мэйлин сидит над своими вещами, тщательно перебирая их, словно я могу соблазниться чем‑то из ее сокровищ и украсть. Одна эта мысль заставляет меня улыбаться. Рядом со мной Мэйлин расслабляется и, прижавшись ко мне, погружается в сон. Ее дыхание становится глубже, а выдыхаемый ею воздух теплым потоком проходит по моей груди и опускается на руки. Нам надо бы переодеться в одежду для сна, но мне так жаль ее будить, и я провожу пальцами по кончикам ее волос, густых и длинных – до самого моего бедра…