Лиза Николидакис – Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище (страница 8)

В Древней Греции, если верить «Британнике для подростков», «отец обладал абсолютной властью над своей семьей и другими людьми, которые жили в доме». Для меня этот тезис не был ни новым, ни древним. Мой отец орудовал фразой: «Мой дом – мои правила», – словно Зевс молнией: перед этой штукой нужно было падать и преклоняться. Он также был поклонником абсурдного афоризма: «Когда я говорю: „Прыгай“, – ты должна спросить: „Как высоко?“» В детстве я узнала, что есть только один правильный способ застилать кровать, полоть огород, мыть пол. В последнем случае – на коленях, всегда на четвереньках, лицом в паре сантиметров от затирки между плитками. Всякий раз, как отец въезжал на дорожку у дома, мать быстро зажимала телефонную трубку, и в момент его появления весь внешний мир исчезал. Даже мой брат однажды за ужином ощутил на себе его гнев за то, что неправильно ел спагетти – он не умел пользоваться ложкой, когда ему было семь лет или около того, – но, хотя бо́льшая часть отцовского внимания доставалась мне, Майк, должно быть, тоже вскрикнул где-то глубоко внутри себя, потому что тогда он поднял свой детский кулачок и показал отцу средний палец. Мы все были так удивлены этим его возмущением, что не смогли удержаться от смеха, а Майк убежал в свою комнату, наказывая сам себя.

И хотя мой брат на самом деле был открытым фаворитом, тем ребенком, который передаст по наследству добрую фамилию моего отца, я ошибочно думала, что такая благосклонность была случайностью. Я не ожидала, что всем без исключения греческим мальчикам сходит с рук все, что они только пожелают, но мне стоило об этом знать. В тот год в греческой школе двое моих одноклассников-мальчиков пробрались в женский туалет, взяли там два тампона и связали их нитки между собой, а затем бросили эти «ватные нунчаки» в нашего учителя посреди урока.

Когда уже плохое поведение мальчиков перестанет меня удивлять?

Особенностью этих новых греков было то, что они не сидели на месте. Однажды, пока моя мать была на работе, Георгия, привыкшая стирать руками, залила всю кухню водой, а вместо того чтобы использовать веревки, протянутые через весь двор, она развесила свое нижнее белье на дереве прямо посреди нашего переднего двора, да так, что ветви оказались прямо задрапированы большими белыми трусами и бюстгальтерами – словно море хлопчатобумажных фонариков из исподнего, сохнущие на ветру и у всех на виду. В другой раз она отправилась прогуляться по району, а когда вернулась, то принялась готовить – этим она не прекращала заниматься все то время, что жила у нас. Позже вечером, когда она накрыла на ужин – это было овощное блюдо под названием «хорта», – оказалось, что оно напичкано ингредиентами, которые Георгия нашла по обочинам дорог, на заросших полях и в садах у наших соседей. Вот так хорта. Рагу из травы и сорняков.

Как и все младшие братья, Димитрий следовал указаниям своего старшего брата, а для Теодороса любая игра означала три действия: привлекать внимание, ломать вещи или заставлять меня всю скукоживаться изнутри. Когда взрослые уходили хоть на несколько метров от дома, мы, дети, собирались на лужайке. Я очень бы хотела сократить ущерб, который могли нанести эти двое, но это было бесполезно. Примерно через пять минут после приезда Теодорос взял велосипед из нашего сарая и часами катался по улицам в своей куртке с надписью «Триллер», крича так громко, как он только мог, напротив домов всех тех, с кем я ходила в школу. При этом он не произносил слова, только издавал протяжные радостные выкрики, но с таким же успехом он мог бы кричать: «Лиза – стремная, а если не верите – посмотрите на меня!» Несмотря на десять лет отчаянных попыток скрыть мои странности, мое лето было отдано Греции, и я чувствовала, как этот сине-белый флаг, торчащий прямо по центру моего лба, развевается каждому встречному.

Выйдя на улицу, я больше всего любила переворачивать камни или бревна, чтобы изучать пульсировавшие под ними микромиры, а вот у мальчиков главным развлечением была добыча моего стыда. Теодорос и Димитрий бегали вокруг меня по лужайке перед домом, зажав меня в некое подобие вращающейся спирали. Они кружили и кружили, шептали и дразнили меня по-гречески, щипали меня за задницу, показывали на мою промежность, пока я не застывала как вкопанная и не начинала рыдать, чувствуя, что убежать от них невозможно. В конце концов я начала представлять их себе как Ортра, двухголового скотокрада из мифов, и это существо стремилось подчинить меня себе. Они оба заставляли меня очень хотеть в горячий душ и заполучить силы Медузы.

Но когда они сталкивались со своими родителями или моим отцом, то сразу начинали источать ангельское очарование, такое же насквозь фальшивое, как монахиня в борделе. Поскольку я постоянно находилась под пристальным вниманием отца, то у меня часто возникали проблемы – как за то, что я действительно делала, так и за то, чего не делала. Из-за того, что мои двоюродные братья не получали никакого заслуженного наказания за свои поступки, получая искупление простой греческой фразой в духе «Мальчишки всегда мальчишки», у меня под кожей ярким огнем разгоралось одно слово: несправедливость. Оно горело все ярче с каждой секундой, пока эти ребята жили в нашем доме.

Однажды вечером старшие поехали в Атлантик-Сити, чтобы посмотреть шоу. Из всех возможных вариантов такого мероприятия – концерт хорошей группы, мюзикл, парень на тротуаре с укулеле – они выбрали театрализованное представление Линды Картер. Это та самая Линда Картер, которая стала известна за свою роль «Чудо-женщины». Почему кто-то решил, что кучке греков, не говорящих по-английски, это зайдет, мне непонятно, хотя я догадываюсь, что сама по себе она была кем-то вроде амазонки. Но тем не менее. Это означало, что остальные, младшие, оставались с няней по имени Кристи – это была прыщавая, помешанная на мальчиках девочка-подросток, которая, наверное, получала пять баксов в час и говорила на английском в лучшем случае средне, потому что каждое третье слово из всех, что она произносила, было слово «типа».

Все началось с пиццы и MTV – уверенное сочетание, – но в какой-то момент все стихло, мои двоюродные братья куда-то ушли, и Кристи отправила меня искать их. Я нашла их в подвале, в том его помещении, которое служило моей матери танцевальной студией, в которой она после своей работы официанткой проводила джазерсайз за пять долларов с человека. Переполнившись радостью, братья раскололи надвое ее пластинку, и пол оказался усеян треугольными черными осколками. Я крикнула им, чтобы они прекратили, и сказала, что у них будут неприятности (самая пустая угроза, которую только можно было придумать), но они продолжали смотреть на меня, продолжая ломать вещи моей матери. Вернувшись наверх, я сделала то, что сделал бы любой расстроенный ребенок на моем месте: наябедничала. Но Кристи не могла их остановить. Она их не понимала – а кто вообще понимал? – однако ей как-то удалось загнать их наверх. Она улыбнулась мне, и эта ухмылка означала – мол, видишь, теперь все в порядке! – но мальчишки тут же закрылись в моей спальне. Замки в нашей спальне можно было легко взломать, всего одним поворотом ногтя, если вставить его в щель, но с другой стороны к двери прислонились. Мы с Майком стали барабанить ладонями и кричать, чтобы братья впустили нас. Когда же наконец дверь открылась, Теодорос стоял и улыбался, а в глазах его явно читалось злорадство. Позади него на полу были беспорядочно раскиданы наши игрушки: куклы были расчленены, из фигурок животных был вырван наполнитель, все из пластмассы было разломано на две части. Боль словно молотком ударила мне в виски – это была моя недиагностированная мигрень, и когда мальчишки со смехом ушли, я встала на колени и зажала голову между дверью и проемом, это был единственный известный мне способ облегчить эту боль.

Но они не успокоились. Совершенно. Они вышли на улицу и продолжили веселиться, разбивая все, к чему только прикасались, и производя столько шума, что любой порядочный сосед вызвал бы копов. Кристи стояла на ступеньках и кричала, с тем же успехом она могла быть птицей, выводящей свою ночную песню.

К тому времени, когда вернулись старшие, Кристи уже несколько часов была заперта в ванной. Я уложила Майка спать, хотя он не смог почистить зубы, а сама лежала в темноте и ждала. Я знала, что лучше не вставать с кровати после полуночи, но слышала из коридора, как Кристи сопя отчитывается перед моими родителями, а отец переводит сказанное для своей сестры и ее мужа. Родитель обладает физической силой, средствами для обеспечения жизни всей семьи и властью наказывать. Я думала, что отец просто уничтожит их – схватит за уши и будет бить до тех пор, пока те не начнут рыдать и просить прощения. Но мой отец не мог наказать чужих детей. Я представляю себе, как все смотрели на отца этих мальчиков, готовые увидеть взрыв. Но вместо этого он был настолько смущен поведением своих сыновей, что просто отправился на долгую прогулку.

Такое вот у них было наказание. Моя мать посчитала это верхом абсурда и до сих пор еще вспоминает тот случай, но что она могла сделать? Женщина – мать других детей – не имела власти над этими греческими мальчишками. И я не была уверена, что вообще кто-то имел над ними власть.