Лиза Николидакис – Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище (страница 29)

Или нет? Мой день рождения – тринадцатого сентября. Проснулся ли мой отец в то утро и так остро ощутил мою потерю, что это подтолкнуло его к жестокости? Было ли это его последнее загадочное послание для меня? Вот что происходит, когда вы вычеркиваете своего отца из жизни: вы лишаете его всякого страха. Сноп мерцающих огней заполонил мое зрение, и я потрясла головой, как в мультиках, чтобы заставить рой канареек исчезнуть после удара по голове.

У меня никогда не будет точного времени его смерти, вместо часов у меня будут слова, взятые из протокола вскрытия: вздутие, изменение цвета, сход кожи, заражение личинками всех стадий зрелости без куколок. Слова, которые останутся со мной на всю жизнь.

– Лиз, с чего нам начать? – спросил Майк.

Однако я застряла во внутреннем замкнутом круге: этот ужас произошел либо в мой день рождения, либо накануне. Когда я стояла там, в болоте горя, какая-то часть меня искренне желала, чтобы все это случилось в мой день рождения, чтобы я настолько переполнилась печалью и жалостью к себе, насколько это вообще возможно. То, что произошло, было непостижимо, но я отчаянно нуждалась в том, чтобы это выглядело как можно ужаснее, чтобы рассказ не оставил даже лазейки для добрых людей, которые изо всех сил старались бы меня утешить. Мне хотелось, чтобы никто не сказал: «Ну, хотя бы это не случилось в твой день рождения». В конце концов я бы поняла, что дата не имеет значения. Мои нейронные связи навсегда связали вместе эти два события.

– Лиз? – Майк сказал громче и встал рядом со мной, так что я сделала то, что делаю, когда все кажется невозможным: принялась за работу.

– Так, ладно, чувак. Разделяй и властвуй. Ты хочешь пойти наверх или вниз?

– Наверх.

Почему он хотел остаться наверху, мне было непонятно. По крайней мере, в подвале не было крови.

– Отлично. Ищи что-нибудь важное, что-нибудь ценное, – сказала я.

Наш отец был из тех людей, которые прятали деньги в стене, прежде чем отнести их в банк.

– Думаешь, мы что-нибудь найдем?

– Кто знает?

Но я надеялась, что найдем – пачки сотен, десятков тысяч долларов в качестве компенсации за то, что нам пришлось прийти в этот дом, за то, что мы вообще жили с ним.

– Если я тебе буду нужна, крикни.

Пройдя через кухню к двери в подвал, я остановилась перед плитой, на одной из ее конфорок стояла нержавеющая кастрюля. Заглянув внутрь через ее край, я обнаружила еще больше мертвых мух-падальщиц и три вздувшихся початка кукурузы, покачивающихся в белой, словно глазная катаракта, воде. Они готовили ужин. Варили кукурузу. Как все могло пойти настолько плохо, что они сидели за едой для пикников и окружных ярмарок? Я наклонила голову, у меня перехватило дыхание.

Даже когда я уже выросла, я по-прежнему считаю подвалы бесконечно жуткими. Они могут быть полностью обставлены дорогой кожаной мебелью и увешаны плоскими экранами, тщательно вычищены, без единой пылинки и паутинки. Это все не важно. Как только вы спускаетесь под землю, может произойти что угодно.

«Британника для подростков» утверждает: «Ранние жилища человека дарят нам другие важные свидетельства. В пещерах у древних русел рек, в кучах раковин на берегах океана и в больших земляных насыпях в глубине материка ученые обнаруживают инструменты, оружие, кухонную утварь, резьбу и прекрасные картины».

В подвале я не нашла ни утвари, ни резьбы, ни картин, но там были инструменты и оружие – нечто вроде оружия. Я залезла в его открытый сейф и вытащила часть пистолета – наверное, затвор, и уставилась на другие оружейные штуки, лежащие на полке. Меня охватил гнев. Там стояли одиннадцать коробок с боеприпасами. Как копы могли все это просто так оставить? Я не разбираюсь в пушках, и наверняка эти запчасти были непригодны для стрельбы без спусковых крючков, но все-таки почему не упаковать и не унести их?

Небольшой письменный стол был завален бумагами, ящики практически лопались от макулатуры, так что я села и приготовилась найти ответы. Сначала я покрутилась в кресле, чтобы осмотреть комнату. Казалось, с того дня, как мой отец впервые приехал в Америку, он начала собирать чужой хлам – подвал был местом, где умирали стыренные вещи. Множество несовпадающих друг с другом кресел, их шпонированные ручки стерлись до того, что могли оставлять занозы, у некоторых одна ножка была выбита, а другие отброшены в сторону из эстетических соображений. Больше неработающих пылесосов, чем нужно любому здравомыслящему человеку, пылились у стены из шлакоблоков. Бесчисленные неполные наборы посуды и фототехники, в том числе и очень древней, валялись повсюду, каждая темная щель подвала была забита хламом и насекомыми. Одна из моих ног непроизвольно топнула о бетонный пол.

Я нашла два страховых полиса и свидетельство о праве собственности на автомобиль «Шеви Блейзер», однако другие находки были гораздо хуже: грязные письма и секс-игрушки, личные фантазии, которые никто не должен был фиксировать на бумаге, если однажды детям придется в них копаться. Развратное кустистое греческое порно. Налоговые декларации пятнадцатилетней давности. Почти тысяча мусорных пакетов на металлических полках. Перегоревшие лампочки. Квитанции о пожертвованиях в пользу церкви. Повсюду свидетельства плохого правописания. Никакого завещания. Никакой предсмертной записки.

На пробковой доске висело сочинение, которое я написала для греческой школы о том, что значит для меня Пасха, и которое я уже не могла перевести полностью. Я помнила, как рассердился мой учитель, когда вместо покаяния и Иисуса я рассказала о конфетах и кролике. Рядом висели два международных конверта в сине-белую полоску – письма от моих греческих тетушек, и я сунула их в задний карман. Мне показалось разумным иметь при себе их адреса на всякий случай. Под грудой папок я отыскала испачканную папку из манильской пеньки, на которой было написано мое имя. Я открыла ее – сразу, без какой-либо подготовки. У моего отца было тридцать две фотографии из моего детства, которые я никогда не видела, и я пролистала эту счастливую, улыбающуюся стопку. Это были свидетельства детства, которого я не помнила и не помню. Так бывает, насилие стирает эти воспоминания. Закрывает дверь на часы, дни, месяцы. Это могли быть подделки вроде той рыбы, но, может быть, и нет. Я еще раз пересчитала: у него было всего четырнадцать фотографий Майка. Человек, который ясно дал понять, что несправедливо любит моего брата, человек, который назвал бизнес в честь сына, человек, который насиловал меня снова и снова, хранил конверт, набитый моим детским ликованием. Спускался ли он тайком в подвал, когда его совесть кричала, чтобы напомнить себе, что не так уж все было и плохо? Что он не погубил меня? Я прижалась лбом к его столу и впервые с тех пор, как услышала новости по телевизору, разрыдалась.

Эта сцена была прервана тихим царапающим звуком, который доносился откуда-то позади меня. Повернувшись в кресле, я вгляделась в затхлую темноту, но не заметила никаких признаков жизни. Стыдно признаться, мне сразу на ум пришла мысль о привидениях, но прежде чем я успела подумать о том, что стану делать перед призраком своего отца, я снова услышала этот звук, гораздо более отчетливый, он доносился откуда-то поближе к земле. Я опустилась на колени, изучая щели между полками, пока не заметила два желтых глаза, которые глядели на меня из-под водонагревателя. Я поползла по бетонному полу, чтобы рассмотреть их поближе, боясь, что это может быть огромная крыса или енот, когда поняла, что почти столкнулась лицом к лицу с Джошуа, котом своего отца.

Представьте себе, как Джошуа был перепуган, когда ночью стало опасно, когда крики стали громче, когда выстрелы раздавались по всему дому, когда он остался один взаперти. Я зарыдала еще сильнее, чем когда нашла фотографии. Я чувствовала этот ужас раньше, и вот он снова наполнил мое тело, как нарисованный дух, вошедший в медиума.

Я прошептала его имя, и он зарычал – издал низкий гортанный звук, возглас страдания. Я просунула руку под обогреватель и попыталась ухватиться за ногу, но он вцепился в меня когтями, и я отпрянула. Я снова позвала его по имени, с трудом подавляя рыдания, и снова он ударил меня когтями, каждый резкий взмах его лапы прочертил на коже отчетливую кровавую линию. В течение десяти минут я продолжала тянуться к нему, получая очередную серию ударов, а когда в конце концов мне удалось его схватить, я обняла и укачала его извивающееся тело. «Все будет хорошо, все будет хорошо, все будет хорошо», – шептала я, пока Майк не выкрикнул мое имя с верхней лестничной площадки. Возможно, он почувствовал, что спускаться не стоит. Я стояла с Джошуа на окровавленных руках и вытирала щеки о плечи, прочищая горло.

– Я закончила, – крикнула я.

И я правда закончила.

Наверху я высыпала горку еды в миску Джошуа и позволила ему выпрыгнуть из моих рук, чтобы он смог убежать и спрятаться. Майк держал в одной руке потускневшую коробку из-под сигар: коллекция монет моего отца – это все, что он раскопал. Никакого завещания. Никакой предсмертной записки. Мы стояли в гостиной и смотрели на это. Прошла целая жизнь с моим отцом, и что в итоге? Полдюжины стопок пенни с Линкольном и еще кучка серебряных долларов с Эйзенхауэром.