Лиза Николидакис – Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище (страница 16)

– Яблочко от яблони, это про вас, – сказал он, и я заметила что-то из другой вселенной, что-то блестящее – это слеза катилась по его щеке. Я снова сосредоточилась на стволе винтовки.

– Ты лжешь, ты всегда на ее стороне, – я не поняла, что он имеет в виду, потому что даже и не думала лгать в такой момент. Поэтому я проблеяла:

– Я правда не знаю, пап.

Он глубоко вдохнул и положил палец на спусковой крючок.

«Вот и все, вот и все, вот и все», – думала я.

Лучше бы я убежала, зная теперь, насколько сложнее стрелять в движущуюся цель, но я замерла. Бежать, драться или замереть. Не знаю, сколько так продолжалось, но я стояла и ждала своей смерти в этой тишине, пока его голос не нарушил эту тишину с интонацией злодея из фильмов о Джеймсе Бонде:

– Мы будем ждать здесь, пока обе лгуньи не соберутся вместе. Сначала я застрелю тебя, потом ее. Чтобы она поняла.

Я открыла рот, но не смогла ничего произнести – ни мольбы, ни молитвы, вообще ни единого слова, – так что снова закрыла его и стала ждать. Медленно он рухнул на стол, превратившись в хнычущий комок.

Через некоторое время он снова посмотрел на меня и сказал:

– Скажи мне правду.

Я уже сказала правду, но это не помогло.

– Я не знаю, – прошептала я снова, потому что я правда ничего не знала в этот момент. В конце концов он убрал палец с крючка, хотя ствол все еще был направлен на меня, и через какое-то время, длительность которого я не могу измерить, он встал из-за стола с оружием и сначала, спотыкаясь, прошел мимо меня, будто меня там не было, а затем повернулся и добавил:

– Если расскажешь ей, я убью вас обоих.

Только когда я услышала прерывистый звук его храпа, я решила, что наконец-то можно отпустить стену и перевести дух.

Я вышла на задний двор, опустилась на ржавый, частично откинутый шезлонг и уставилась в небо такого идеально голубого цвета, что оно выглядело как оскорбление. Мои руки начали дрожать, а вскоре я затряслась и вся целиком – заходили ходуном мое зрение, мое дыхание, мои мышцы. Слезы непрерывно вытекали из уголков моих глаз к подбородку, откуда они лились на рубашку, пока не пропитали всю грудь. Я понятия не имела, что делать, и не знала, сколько мне осталось жить на этом свете, однако я знала, что нужно сменить рубашку, пока мать не вернулась домой.

Порой выживание заключается в том, чтобы прибегать к необходимой лжи. Мы все верим во все, что нужно, чтобы прожить еще один день, еще один час, еще одну минуту. Я верила, что если я не расскажу, если я буду хранить секреты отца глубоко внутри, то он не причинит нам еще больше боли, чем уже успел. Я верила, что он контролирует свою низость – он уже подошел к черте, но повернул назад, когда это еще было возможно. Тактика запугивания, не более того. Он ведь не причинил бы мне вреда, верно?

После этого случая с винтовкой список расширился:

✓ Воруй в магазине.

✓ Напивайся.

✓ Принимай наркотики. В большом количестве.

✓ Набей на спине татуировку у какого-то чувака из Филадельфии. Без подписи родителей. Рыба на обложке «Собрания стихотворений» Гинзберга превратится в шрам от того, как глубоко этот чувак вонзал иглу.

✓ Сотри Майка из своей жизни. Конечно, он все еще там есть, но мои дни после школы проходят либо а) под кайфом с друзьями, либо б) в моей спальне.

✓ Начни ненавидеть свою мать. Отказывайся понимать, что разница в возрасте не имеет значения; самооценку и индивидуальность можно отнять как у взрослых, так и у детей. Не знай, что однажды она спросила твою бабушку, можно ли тебе остаться с ней, а та ответила отказом. Не догадывайся о том, что твоя мать – мастер преуменьшать; скорее всего она говорит себе, что все не так уж плохо, что это, скорее всего, ее вина, что она может все исправить. Не зная ничего из этого, сделай то, чему учил тебя отец: стань ядовитой змеей. Думай: «Она слабая. Слишком слаба, чтобы уйти».

✓ Трахайся со всеми.

Как и многие подростки, я была рада пойти на последний пункт. Больше не нужно было врать о своем опыте. Я никогда не чувствовала, что мое тело ценят, так почему я должна была начать ценить его сама? И как только я отдалась непонятно кому, не зная его имени, на полу в номере мотеля, путь для Чеда был расчищен.

Когда он подошел ко мне в коридоре школы, я не могла услышать его из-за шума крови в ушах. Ему пришлось повторить свой вопрос: не поменяюсь ли я с ним сапогами? Я взглянула на его сапоги: они были до колена, с пряжками и молниями, поношенные и крутые. Конечно, я поменялась с ним. «Британника для подростков» утверждает: «Вес доспехов был внушительным, хотя и не настолько, как часто предполагают. Существуют полные комплекты брони общим весом всего 18,5 килограмма, шлемы весом до килограмма. Но даже в этом случае воину приходилось с юности приучать себя к тяжести доспехов». Может, Чед и привык к ним, но вес его обуви заставил меня почувствовать себя Годзиллой, и всю оставшуюся неделю я громыхала своими тяжелыми ногами по коридорам с новым ощущением силы.

Чед был таким худым, что мог прицепить галстук-бабочку к своей ключице. Он познакомил меня с поколением битников и с «Баухаузом», а еще от него вечно пахло мятой. Как и многие парни в его возрасте – он был старше меня на три года – он читал и часто (неправильно) цитировал Ницше, хотя мне это нравилось: его внимание, его уверенность в то, что я умная, и мы передавали друг другу сотни записок в коридоре, большинство из них были заполнены ужасными стихами, которые мы писали друг другу. Его сальные волосы были длиннее моих, и, конечно, он играл на гитаре. В шкафу его спальни стоял гроб, в котором он иногда спал. У меня не было шансов.

Он никогда не называл меня своей девушкой – а это слово мне так хотелось услышать от него, хотя бы вскользь. Он никогда не говорил слово «любовь», хотя мы встречались, кажется, почти год. Вместо этого он писал мне загадки, акростихи и подавал всевозможные намеки на то, что я ценна для него.

Мать Чеда работала в баре на соседней улице, поэтому обычно он оставался дома один. Однажды ночью он сказал, что хочет поиграть, а поскольку я умела только умиротворять других, то согласилась, когда он снял с меня трусики, согласилась, когда он завязал мне глаза. Его руки были костлявыми и холодными, с мозолями на кончиках пальцев, так как играл на гитаре, и с помощью этих пальцев он опустил меня на матрас. Когда он ввел внутрь первый предмет и сказал: «Отгадай, что это?» – я не сразу поняла вопрос, но догадалась довольно быстро. Я не сказала «нет», не закричала и даже не сжала бедра. Вместо этого я позволила ему засовывать в меня предмет за предметом – маркер, металлическую резьбу лампочки, холодное горлышко пива – и смеялась вместе с ним, пока угадывала.

Тут важно задать вопрос: что есть меньшее, чем ничто? Отсутствие и аннигиляция. Ничего, пустота. Гусиное яйцо, утиное яйцо, большой и жирный ноль. Отрицание и небытие, несущность и несуществование. Исчезновение, уничтожение и (пошел ты на хер, Ницше) нигилизм. Вот что я думала о себе.

Вскоре после того, как мы с Чедом расстались, я раздвинула ноги – перед мальчиком, у которого текли слюни, пока мы целовались, перед двумя незнакомцами на пляже, которые имели меня по очереди, перед парнем, который снял протез ноги и шлепнул меня по заднице на бейсбольном поле. Пара кузенов давала пять друг другу над моей спиной, пока засовывали в меня свои члены, а однажды я проснулась на кровати в Филадельфии после опьянения наркотиком для изнасилования, и использованный презерватив прилип к моей спине как банный лист. Парень с безумно яркими глазами. Белый парень с дредами. Парень, который удобно жил неподалеку. Парень, который мне больше всех нравился. Это далеко не весь список. Я не помню их всех – людей, которых я впускала в себя, часто без презервативов, и я наверняка не смогла бы сказать вам тогда, за чем я гналась, но сейчас я могу сказать: в те короткие моменты, когда мужчины пробуривались между моих бедер, я принимала секс за возможность любви. Конечно, эта любовь была односторонней. Шлюха – одноразовая вещь в мире подростков. Но я верила, что никто и никогда не испытает каких-то чувств к такой нелюдимой девчонке, как я, слишком долго, поэтому я наслаждалась всеми теми минутами, которые могла заполучить, и прижималась к ним так сильно, как только могла.

Вчера кто-то спросил меня, как я справляюсь с последствиями секса без любви, и мне пришлось думать над ответом дольше, чем ожидалось. Конечно, я продолжала одурманивать себя травкой, но это было не все. Травка не может волшебным образом убрать душевную боль. Я справлялась с пустотой, купившись на миф о классной девчонке. Классная девчонка часами наблюдает за тобой на репетиции группы, ни разу не показав, что ей скучно. Она занимает как можно меньше места. Смотрите, как она складывается сама в себя, пока не станет такой крошечной, что ее можно будет засунуть в бумажник. Она смеется над шутками в духе: «Что сказать женщине с двумя фингалами под глазами? Ничего, ведь ты уже сказал ей дважды». Она смеется над шутками в свой адрес, хотя ей впору было бы дать тебе по яйцам. Классная девчонка не признает своих чувств или потребностей. И уж точно она не говорит о них вслух. А если она это делает, то сразу же становится ворчуньей, занудой, нуждающейся и навязчивой, властной и истеричной. За все годы моей жизни мои потребности никогда не брались в расчет. Если бы вы спросили меня тогда, что мне нужно, на самом деле нужно, то я не смогла бы вам ответить. Вместо этого я была бы отстраненной, спокойной, холодной, как полночь в октябре, но внутренне я бы ругала себя за то, что все время чувствую себя так ужасно за то, что вообще что-либо чувствую.