Лиза Николидакис – Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище (страница 15)

Глава 5

Броня

Я была дочерью танцовщицы, а поэтому была сделана из блесток и эластичной ткани, и бо́льшую часть времени в начале старшей школы я провела между сменами костюмов, все еще нося милые толстовки и брюки пастельных тонов – девчачью кожу, которую я твердо решила сбросить. В «Британнике для подростков» была статья «Броня», где было изображение этрусского воина в шлеме – конечно, вдохновленного греками, – верхушка которого была увенчана красно-черным плюмажем. Ирокез древних воинов.

Действия, которые я предпринимала, были настолько шаблонными, что я могла бы работать по контрольному списку из «Вводного курса по тоске и беспокойству»:

✓ Найди девочку с белым как мел лицом, спроси, какую музыку она любит. Открой для себя The Cure, The Smiths, Nine Inch Nails.

✓ Пересмотри «Сид и Нэнси» около двух миллионов раз.

✓ Укради одежду своего отца. Переоденься в его огромные брюки и фланелевые рубашки. Не считай это чем-то символическим.

✓ Побрей половину головы, а другую половину покрась в черный цвет.

✓ Черная помада, черная подводка для глаз.

✓ И вообще, черный – твой единственный цвет.

✓ Пусть твои оценки скатятся прямо в ад.

✓ И гигиена пусть сделает то же самое.

✓ Выгляди заразной.

✓ Купи тарантула.

✓ Найди себе новых друзей. Ты узнаешь их по радужным волосам и по скрежету черного покрытия их скейтов.

Всего за одну ночь я стала другой. На следующий день я пришла в школу с видом человека, который пугает других больше, чем напуган сам. Когда моя мать вернулась домой в тот вечер, когда я изменила свой облик, она остановилась у дивана и сказала только: «Зачем?» – а после этого направилась на кухню. Если отец и заметил, то он не сказал ни слова, но и ко мне в спальню он больше не заходил. Моя броня работала.

Я провела в спальне бесчисленное количество часов взаперти, три из моих когда-то розовых стен стали черными, единственная оклеенная обоями поверхность была вся в надписях маркером, я исписала ее текстами песен, а также рисунками и именами тех мальчиков и девочек, которых я любила. По правде говоря, я любила их всех: людей, с которыми я никогда не разговаривала, их яркие лица и глупые ухмылки были обведены в моем ежегоднике. В конечном счете, и иногда лишь на мгновение, я любила всех, кто не был мной.

Я встретила Мишель, когда шла украсть пачку сигарет из магазина. Она была на класс старше меня и выглядела как молодая обкуренная Мэрил Стрип. У меня же был образ Вайноны Райдер из фильма «Битлджус». Мы не отдавали себе отчета, дружим ли мы – так солнце дружит с луной, – но после стольких лет после оставления попыток дружить, или, что еще хуже, отсутствия какой-либо дружбы, это была платоническая любовь с первого взгляда. Жаждущие принятия, мы просто утонули друг в друге. Вскоре мы могли общаться с телепатической остротой, которой обладают девочки-подростки: стоило бросить всего один взгляд через всю комнату, и мы уже прекрасно понимали друг друга. Такая близость между нами пугала других, и часто они спрашивали, не ведьмы ли мы. Мы отвечали «да» и начинали шевелить пальцами. «Насылаю порчу на всю вашу семью», – добавляла я, и мы смеялись, пока они качали головой или медленно отходили от нас.

Она познакомила меня с мальчиками-скейтерами и девочками-художницами, с которыми мы вместе ходили в школу: это были товарищи по несчастью, которые, я не сомневалась, сделают мою жизнь полноценной. Я никогда не понимала, как заставить отца полюбить меня, но с подростками это выходило гораздо проще. Если у тебя есть наркотики, то у тебя есть друзья. Я не утруждала себя проверкой качества таких отношений; я только знала, что если у меня кое-что есть, то у меня будет компания, и в конце концов они перейдут от восприятия меня в качестве источника халявного кайфа к искренней симпатии. Стыдно признаться, но этот расчет сработал, как и подобает всем постыдным планам, и скоро круг моих друзей насчитывал двадцать человек, будто бог дружбы протянул ко мне свою обильную ладонь, возмещая долгие годы засухи. Люди, чьи имена я нацарапала на своей стене, теперь шутили со мной, и мы были дружны между собой, словно соседи из ситкома.

Я была слишком поглощена своей собственной жизнью, чтобы задумываться над тем, что там не так у них в жизни, хотя иногда в разговоре и всплывали обрывки фраз об их травмах. Однажды днем, сидя со скрещенными ногами в открытом зеленом поле, один из моих друзей признался, что другой наш друг приставал к нему, когда тот был маленьким. Мне очень хочется написать, что я утешила его, что я сказала: «Мне так жаль, что это случилось с тобой», – или взять его за руку и предложить сообщить об этом куда следует, но я не знала, как ему помочь, потому что никто не показывал мне, как вообще выглядит помощь. В моей памяти остался неприятный факт: я не могла вынести близости его правды по отношению к своей. Мое тело вздрогнуло от жара, в глубине живота вспыхнул огонь, от которого меня передернуло. Я наклонилась вперед и прижалась лбом к лодыжкам, как танцовщица. Пока он продолжал говорить, я подумала: «Ты врешь. Зачем тебе общаться с тем, кто причинил тебе боль? Я бы никогда бы его не простила». Забудьте то, что я все еще жаждала отцовской любви и прощала его каждый раз, когда он говорил, что больше никогда не причинит мне боль. Такая вот штука зеркало: в него невозможно смотреться, когда там всплывает ответ, который мы не хотим видеть.

Родители часто думают, что ссоры на глазах у детей – это худшее, что они могут сделать, но мне эти ссоры как раз нравились. Я молилась, чтобы они развелись, даже когда еще не верила в Бога, и когда их ссоры становились все более частыми, я начинала видеть проблеск света вдалеке. На что была бы похожа жизнь без моего отца? Сколько места появится у нас дома, когда он перестанет все захламлять?

Мне нравились их ссоры еще и тем, что это позволяло мне их стравливать. Я крала деньги у матери и обвиняла в этом отца, и наоборот. В конце концов я стала достаточно смелой, чтобы делать это с ними в одной комнате: родители кричали друг на друга, стоя у разных кухонных поверхностей, а я сидела в паре метров от них за столом, готовая действовать.

Она: Куда это ты собрался?

Он: На улицу.

Она (умоляющим голосом): Мы должны сегодня встретиться с психологом.

Он (кричит): Я мужчина. Никто не может мне говорить в моем доме, что мне делать.

Я (вынимаю кошелек матери из сумочки и кладу на колени, продолжаю наблюдать за ссорой, пальцами достаю двадцатку из прорези кошелька и кладу в карман)

Она: Ты как будто хочешь, чтобы у нас ничего не получилось. Ты ведь обещал, что попробуешь.

Он: Р-р-р! [6]

Я (встаю и ухожу, никем не замеченная, проверяю, что я отражаюсь в зеркале, что мое дыхание оставляет на нем след, убеждаюсь, что я не призрак, и иду покупать траву и друзей).

Занавес.

Однако по мере обострения их ссор росло и напряжение вокруг моего отца, он готов был взорваться в любой момент. Одним осенним днем, когда наша улица, усаженная дубами и кленами, вся горела золотыми, оранжевыми и янтарными листьями на ветвях, я шла домой и увидела отцовский фургон, стоящий перед нашим домом. Я замедлила шаг. Я растянула эти пять минут пути на все пятнадцать, и когда наконец я вошла, он сидел за письменным столом. Я сказала: «Привет, пап», – но он не ответил, поэтому я подошла ближе и остановилась в дверном проеме, прислонившись к раме. Когда он направил на меня винтовку и улыбнулся, моей первой мыслью стало то, что я никогда не видела оружие вживую. Ее ствол казался достаточно длинным, чтобы уткнуться в меня с того места, где сидел отец, хотя до него было, наверное, метра три. А может, он и правда сидел ближе. Я никогда не умела точно определять пространство между предметами, а винтовка, казалось, заполняла каждый сантиметр этого пространства, воздух в комнате дрожал, будто пар, поднимающийся над асфальтом.

– Как хорошо, что ты ко мне пришла, – пробормотал он, но я чересчур хорошо умела понимать язык пьяных.

Я выдавила из себя улыбку и спросила:

– Что делаешь?

Я пыталась звучать непринужденно, как если бы такое происходило каждый день. Испугаться – показать свой страх – означало обострить ситуацию, а я хотела, чтобы он оставался спокоен как удав.

Он не ответил. Вместо этого он попытался поставить локоть на стол, но промахнулся. Он попытался еще раз и наконец сумел приземлиться, затем подпер лицо, а другой рукой взялся за винтовку, ствол которой все еще был направлен на меня, но медленно вращался, как будто она была слишком тяжелой, и он не мог ее удержать. Он сказал:

– Тебя жду, вот что я делаю.

Это были самые обычные слова в мире, но их тон резал, как бритва.

– У меня есть один вопрос, и лучше не ври мне.

Затем повисла пауза. Она была такой долгой, что я не могла понять, он придумывает вопрос или, может быть, забыл, о чем хотел спросить. Но затем он проговорил:

– Где твоя мать?

Я понятия не имела, где моя мать. Я была уверена, что она по жизни перемещается между студией, домом и магазином – и то, что она может быть где-то еще за пределами этих трех точек, не приходило мне в голову – поэтому я сказала:

– Не знаю.

Это была правда, и правда должна была спасти меня, ведь он сам так сказал. Однако он схватил винтовку обеими руками и прицелился.