Лиза Николидакис – Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище (страница 13)

Мы с матерью танцевали вместе столько раз, что невозможно сосчитать. Мы выходили на сцену, софиты обогревали нас, сверкание наших блесток и теней для век долетало даже до зрителей в последнем ряду, затем мы подмигивали друг другу, прежде чем сменить номер и исполнить жете, попадая точно в цель и выравнивая ряд, в котором мы стояли. Иногда мы ухмылялись и исполняли па-де-бурре друг рядом с другом и говорили: «О черт!» Если мы пропускали какое-то движение, зрители не подозревали о нашей уловке, и в этот момент все налаживалось. Для меня остается загадкой, как мы могли настолько синхронизироваться на сцене и быть настолько далеки друг от друга вне сцены.

Я думала, что хочу стать танцовщицей, но на самом деле я желала обрести самостоятельность. Наблюдая, как моя мать обретает ее, я испытывала сложное чувство гордости. Она делала что-то для себя, что-то, что не было связано с отцом. Даже не вспоминайте тут всю эту чушь про «место женщины – дома». Моя мать получала то, что хотела сама. Если бы тогда я знала слово «феминизм», то подняла бы вверх свой маленький кулачок в знак солидарности. Но за эту автономию приходилось платить, и она не могла видеть ту цену, которую платит. Еще бы, она ведь чаще отсутствовала, чем была дома.

Мы с Майком были беспризорными детьми, хотя так себя не называли – даже не знали такого определения. Сначала мать наняла няню, которая жила на нашей улице, чтобы та присматривала за нами после школы, но она была где-то не здесь – а скорее всего, под чем-то, – во время первой встречи она испекла замороженную пиццу тестом вверх и уставилась в пространство, пока дым наполнял комнату. После этого мы оказались предоставлены сами себе.

В восьмидесятых вовсю ходили слухи о белом фургоне, который ездил по улицам и забирал детей, поэтому наша задача была идти домой быстро и не раздумывая, но я больше всего на свете любила идти не спеша и наблюдать за природой. Я могла десять минут рассматривать листик в форме рыбы, держа его за черешок, и с удивлением глядеть, как он плавает в воздухе передо мной. Если дорогу мне перебегал снегирь, то удивительно, как надолго я замирала и неподвижно смотрела, как он собирает хвою и траву для своего гнезда. А еще я была превосходной пинательницей разных камней, лучшей во всей округе.

Хотя никто еще не догадался, что слово stranger рифмуется со словом danger [5], было ясно, что все в мире верят: то, что способно причинить вам вред, находится где-то там, в руках у какого-то неизвестного психа, полного злых намерений. Нельзя сказать, что это было совсем уж неверно. Когда мне было четыре года, позвонил какой-то мужчина и сказал, что я выиграла конкурс красоты, а потом попросил мой адрес. «Ты такая красивая», – сказал он. Однажды мой отец должен был забрать меня с занятий гимнастикой. Мне очень нужны были очки, у меня сильная близорукость, так что я села не в ту машину. Вместо того чтобы сказать: «Дорогуша, ты ошиблась», – водитель провел ладонью по моему подростковому бедру, пока его пальцы не коснулись моей промежности. И ведь этот мужчина – чей-то отец.

В промежуток со средней до старшей школы взрослые мужчины лапали меня четыре раза, насколько я помню. Однажды я проехала через небольшой участок леса на велосипеде, чтобы купить конфеты, и увидела мужчину, который стоял неподалеку. На моем обратном пути он махал мне своим членом, агрессивно посмеиваясь над тем, что мне было это неприятно. В другой раз два мальчика погнались за мной в другой участок леса с ножом, просто чтобы один из них показал мне свои причиндалы. Другой мальчик приставил нож к моему горлу, прижав меня к земле; он был еще так мал, что казалось, не знал, что делать дальше.

Я могла бы продолжать еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще.

Я серьезно.

На мой двенадцатый день рождения мы с Майком вернулись домой и нашли записку, прилепленную на металл над духовкой:

Привет, дорогая! Прости, мне нужно поработать. А затем зайти к Дорис. Давай отпразднуем завтра. Если тебе что-то будет нужно, звони. С днем рождения!

Целую, мама

В кастрюле была тушеная говядина, источавшая сладкий и жирный дух, в холодильнике – шоколадный торт с помадкой, утыканный холодными незажженными свечами. Отсутствие взрослых означало невежливое открывание подарков – открытки проверялись на наличие внутри денег, а не чувств – и я завизжала, когда обнаружила пачку со ста двадцатью мелками Crayola. После торта мы с Майком смотрели «Луни Тюнз» и по очереди говорили: «Ты презренный (презренная)», намеренно обмазывая друг друга как можно большим количеством слюны, смеялись до тех пор, пока не начали задыхаться, а наши стаканы, из которых уже в третий раз была выпита содовая, прилипли к журнальному столику перед нами.

Позже Майк заснул на полу в своей спальне, окруженный Хи-Мэнами. Рядом с его животом зиял расколотый Замок Серого Черепа, я накрыла брата одеялом. Ничто не могло его разбудить. Я изучала стену над его кроватью, завидуя, что на обоях у него говорящие животные. «Вот бы стать птицей», – говорил бледный слон. Жираф с короткой шеей мечтал быть пожарным. Какая разочаровывающая мораль для рисунков у детской кровати: «Эй, малыш! Все хотят невозможного!»

Вернувшись на кухню, я раскрасила крылья летящего Пегаса, для каждой мизерной петельки перьев я брала другой оттенок – чистое наслаждение свежей коробкой мелков. Пегас должен быть белым, ослепительно белым, настолько, чтобы было больно смотреть. Но этот великий конь появился из крови обезглавленного тела Медузы, и я подумала, что он должен сиять всеми цветами радуги. Когда я закончила, то оставила на краю дивана для своей матери, нацарапав в углу: «С днем рождения!» У нее он был на следующий день после моего.

В какой-то момент, когда я делала уроки, фары машины отца сверкнули сквозь жалюзи в гостиной, прошивая светом стены, воздушные шары и весь мой день рождения. Я прислушалась. Все, что мне нужно было узнать, могло быть зашифровано даже в звуке. Иногда он доезжал до дома, и единственным звуком был кашель глохнущего двигателя; на следующее утро я видела его сгорбленным за рулем и на цыпочках пробиралась мимо водительского сиденья по дороге в школу. В других случаях дверь быстро захлопывалась после приезда, при этом раздавался короткий металлический звон, и я бежала по коридору, ныряла в кровать и притворялась, что сплю. На этот раз фары потухли, но я не услышала, как закрылась дверь. Я прислушалась, но так ничего и не услышала. И все же решила, что я в безопасности. В конце концов это был мой день рождения. Единственный день, когда всем полагается быть добрыми ко мне.