Лиза Марклунд – Пожизненный срок (страница 12)
– Как получилось, что ты первой оказалась на месте преступления? – крикнул кто-то из задних рядов.
Снова наступила мертвая тишина.
Нина вытянула шею, стараясь увидеть человека, задавшего вопрос.
– Почему я первой оказалась на месте преступления? – громко и отчетливо переспросила она. – А почему, собственно, это кого-то интересует?
Вперед выступил Кристер Бюре, один из бывших коллег Давида, служивший с ним еще в Норрмальме. Лицо Кристера потемнело от усталости и горя. Он ссутулился. Было видно, что ему тяжело двигаться.
– Я думаю, что это чертовски странно, – сказал он, остановившись в полуметре от Нины. – Это чертовски странно, что ты первой вламываешься в квартиру, где застрелили Давида. Мне очень странно, что именно ты увезла из дома его сумасшедшую жену и спрятала ее в больнице. Как это получилось и как ты это объяснишь?
Нина посмотрела на Бюре и подавила желание отпрянуть. Да, собственно, отступать ей было некуда, за спиной стоял кофейный автомат. Кристер смотрел на Нину с такой нескрываемой враждебностью, с таким презрением, что ей пришлось перевести дыхание, прежде чем заговорить.
– Ответ очень прост, – пожала она плечами. – Мы с Андерссоном сидели в машине 16–17, и оказались ближе всех к месту преступления. Ты хочешь знать что-то еще?
Кристер Бюре сделал еще шаг вперед и сжал кулаки. Было такое впечатление, что и другие сейчас последуют его примеру.
– Его ненормальная жена, – зло бросил Кристер. – Почему ты ее спрятала?
«Значит, я должна вытерпеть еще и это?»
– Юлия Линдхольм – главная подозреваемая в убийстве Давида, – заговорила Нина, чувствуя, как предательски дрожит ее голос. – Думаю, следствие установит мотивы убийства, не важно, кто его совершил – Юлия или кто-то другой…
– Несомненно, это она, мать ее, – выругался Кристер Бюре. Лицо его побагровело. – Какого черта ты прикидываешься?
Несколько капель слюны попали Нине на щеки. Она отвернулась и, давясь слезами, пошла к двери. Она не хотела, чтобы он видел ее сломленной и униженной на глазах у всего отдела.
– Начинается пресс-конференция! – крикнул кто-то, перекрывая внезапно поднявшийся шум.
На телевизионном экране мелькнула заставка Шведского телевидения. В комнате наступила тишина, все лица повернулись к телевизору. Нина остановилась и тоже вперила взгляд в экран, на котором какой-то человек в гавайской рубашке усаживался за стол в президиуме зала главного полицейского управления в Кунгсхольме. Рядом с ним сели двое мужчин и одна женщина. Нина узнала офицера по связям с общественностью и главу Национального управления криминальной полиции. Женщину она раньше не видела. В зале засверкали вспышки фотоаппаратов. Пресс-атташе что-то сказал в микрофон.
– Сделайте громче! – крикнул кто-то.
«…в убийстве инспектора уголовного розыска Давида Линдхольма, – сказал офицер. – Я предоставляю слово руководителю предварительного расследования, прокурору Ангеле Нильссон».
Женщина потянулась к микрофону. У прокурора, одетой в ярко-красное платье, были коротко остриженные светлые волосы.
«Сегодня я потребовала заключить под стражу одного человека, – сказала она, – в связи с серьезным подозрением в причастности к убийству Давида Линдхольма».
Женщина говорила бесстрастным, сухим тоном с явным аристократическим выговором.
«Серьезное подозрение – это высшая степень подозрения».
«Официальное требование об аресте этого человека будет подано в городской суд Стокгольма не позднее воскресенья, – сказала прокурор, не меняя тона. – Хочу подчеркнуть, что я, как руководитель предварительного расследования, не исключаю и другие версии преступления, несмотря на успехи, достигнутые на самой ранней стадии расследования».
Прокурор откинулась на спинку стула, давая понять, что закончила выступление.
«Хорошо, – сказал пресс-атташе, откашлявшись. – Теперь я предоставляю слово комиссару уголовного розыска, ведущему это дело от лица Национального управления криминальной полиции».
Рослый полицейский в фуражке встал перед Ниной и заслонил экран. Ей пришлось ступить в сторону, чтобы видеть телевизор.
«Сегодня рано утром Давид Линдхольм был обнаружен застреленным в собственном доме, – заговорил человек в пестрой рубашке. – На месте преступления был найден один живой человек, которого немедленно доставили в больницу, а сегодня взяли под стражу в связи с серьезными подозрениями. В нашем распоряжении имеются данные судебно-медицинской экспертизы, но… во всем этом деле есть один жирный знак вопроса».
За спинами сидящих в президиуме людей появилась фотография маленького ребенка.
«Это Александр Линдхольм, – сказал полицейский в пестрой рубашке, – четырехлетний сын Давида Линдхольма. Сегодня утром Александр Линдхольм пропал без вести. Мальчик проживает в квартире, ставшей местом преступления, но не был обнаружен там полицейскими, первыми прибывшими на место преступления. Мы, естественно, в высшей степени заинтересованы в любой информации об Александре Линдхольме и о его нынешнем месте нахождения».
Фотографы принялись лихорадочно снимать изображение ребенка.
Пресс-атташе призвал репортеров к тишине и сказал: «Фотография мальчика будет разослана во все СМИ и в электронном виде, и в виде обычных снимков…»
Следователь почесал затылок, а представитель криминальной полиции смущенно поморщился.
Корреспондентам раздали фотографии и компакт-диски, после чего суета в зале понемногу улеглась.
«Убийства полицейских в Швеции происходят очень редко, – снова заговорил представитель криминальной полиции, и тяжелая тишина повисла как в зале пресс-конференции, так и перед телевизором в отделе полиции Сёдермальма. – Давид Линдхольм стал первой жертвой со времени убийства Малександера в конце девяностых, и мы должны быть благодарны за это судьбе».
Он снял очки и потер глаза. Потом снова заговорил, на этот раз задумчиво и печально.
«Когда убивают полицейского, мы теряем не только человека, мы теряем друга, – сказал он. – Мало того, убийца посягает на демократические основы нашего общества».
Он наклонил голову, как будто подтверждая свои слова, и Нина заметила, что в комнате многие полицейские тоже закивали в знак согласия.
«Давид был… необыкновенным человеком, – продолжил комиссар, понизив голос. – Он был примером, образцом для многих, кто не имел отношения к полиции, он умел вдохновлять людей из самых разных слоев общества».
Голос комиссара криминальной полиции предательски дрогнул.
«Я имел честь видеть, как Давид работает с отпетыми преступниками, с наркоманами, с осужденными на пожизненное заключение. Он умел внушать людям надежду на лучшее будущее…»
Нина вдруг поняла, что не может больше это слушать. Она растолкала стоявших перед ней полицейских, вышла из комнаты и направилась в раздевалку.
Томас вел свой джип по идиллическим улицам пригорода, чувствуя, как в открытые окна врывается раннее лето, как ласковый ветерок ерошит волосы, пробирается под одежду. Чувственные бедра Софии продолжали жечь кожу, запах ее духов ласкал небритые щеки и подбородок.
Он ощущал себя живым. «По-настоящему живым!»
Последние двадцать четыре часа он провел в двуспальной кровати Софии Гренборг. София позвонила ему, ей было плохо, ибо некоторые вещи были для нее важнее, чем карьера. Завтракали и обедали они, завернувшись в простыни.
Неужели прошел всего лишь один день, с тех пор как он уехал отсюда? Один день и одна ночь миновали, с тех пор как он жил здесь, среди этих берез?
Мимо мелькали лужайки. Он не узнавал их, словно они явились из другого мира.
Все прошедшие годы с Анникой представлялись ему теперь пыльной дорогой блуждания по пустыне, чередой перемирий после неприятных стычек и бесконечных разговоров.
«Как я мог с этим мириться? Почему я не бросил ее раньше?»
Конечно, из-за детей. Он исполнял свой родительский долг.
Томас проехал мимо парковки возле супермаркета, помахав человеку, который показался ему знакомым.
Правда, Анника забеременела в самом начале их романа, и у него, собственно говоря, не было выбора. Он мог либо попытаться жить с матерью ребенка, либо оставить ее, превратившись в одного из тех беспечных отцов, чьи дети растут, не имея будущего в обществе, которое их отвергает.
Но теперь с этим покончено. Хватит сносить неоправданные, безосновательные вспышки эмоций Анники. Он заберет одежду, компьютер, записи, а в понедельник созвонится с адвокатом по бракоразводным делам. У Софии хорошие связи в этом мире – среди врачей, адвокатов, ученых. Ей не приходится, как Аннике, просиживать часы над «Желтыми страницами», чтобы найти квалифицированного профессионала.
Эти женщины были абсолютно несхожи. В Софии было все, что презирала Анника, презирала, потому что сама была этого лишена – образования, женственности, хороших манер.
София любила секс, в отличие от этой фригидной козы Анники.
Нет, это низко. Как он может быть таким подлым?
Он повернул направо, к дому, рыская взглядом по светлой зелени деревьев и белизне заборов. Дома нависали с обеих сторон улицы – патрицианские виллы и большие кирпичные дворцы в романтическом национальном стиле, с резными верандами, бассейнами и летними беседками.
«Ей придется отдать мне мою долю дома, и это недешево ей обойдется».
Он был готов к драке, на самом деле готов, ибо этот дом принадлежит и ему. Да, это она наткнулась на мешок с деньгами, когда раскрыла банду террористов на севере Швеции, но брачного договора у них не было, поэтому половина собственности принадлежит ему.