Лиза Лосева – Красный парфюмер. Новое дело Егора Лисицы (страница 20)

– Я для него всегда ставила таз, воду, все, что нужно. И он с понятием всегда. Бывало, приносил с фабрики мыло. А то сунет и одеколон, флакончик. Муж у меня ведь умер. Демин входил в положение.

– Откуда же вы знакомы?

– Так ведь муж на фабрике этой служил. Там и помер, на работе. До смерти допился! В чане утоп.

Она вдруг заплакала. Ребенок на руках захныкал громче, и она тут же вытерла слезы. У меня засосало под ложечкой, мелькнуло воспоминание.

– А как давно ваш муж умер?

– Неделю тому было сорок дней. Хоть и пил, а все-таки без него тяжело. Я всем перебиваюсь. И полы мою.

Я задал еще несколько вопросов о Демине. По ее словам, он постучал вечером.

– Я и сунула ему ключ.

– В котором точно часу это было?

– Не слежу я. Весь день как угорелая. Но уж темнело, ребят я домой с улицы загнала. И с кем он был, не видала. Вот, побожусь!

Прервалась, передав малыша кому-то из старших детей. Замахала «идите, идите во двор».

– Утром он ключ не вернул. Я ведь подумала, спит! Раньше не бывало такого, но мало ли. А после уж забеспокоилась. Тут ведь голова кругом, про все забудешь. Отперла, а там… – сморщилась брезгливо. – Запах! И он! У самой двери. Комната-то маленькая, ноги под кроватью, а сам… вроде как ползет ко мне! Я уж так кричала. Пришел околоточный, то есть товарищ участковый. Посмотрел. Говорит, выпил он плохой водки, да и отравился. И точно! Пол загажен. Наружу его, видать, выворачивало. Я уж чистила-вычищала!

– Сразу так и решил участковый?

– А что же другое? Я всегда тут. И дети, соседи. Чужого никого не было. Дверь была заперта снутри. Ключ торчит. Участковый дверь и выломал. А после ко мне привязался, несознательная, мол! Устроили тут, говорит, притон – в то время, когда мировая революция, да еще в столице! А откуда притон, когда это знакомый мой?

Пришлось прервать поток объяснений.

– Той ночью вы ничего не слышали?

– Слышала! Чего только не слышала, да не то, что вам надобно. У нас тут всегда шумно. – Махнув рукой, она отвернулась.

Комната, где умер Демин, была действительно тесной, как сундук. Кровать, рядом шаткий столик с зеркалом. Под ним таз с застиранным полотенцем. На стене ряд крючков для одежды. Вот и вся обстановка. Окно с расшатанной рамой выходило вглубь двора, к сараям. Запах в комнате неожиданно напомнил мне об обстановке кабинета Кулагина. Но чем, я никак не мог понять. Отсыревшая штукатурка, спиртовой и табачный дух прятали что-то еще. Я присел на кровать. Камчатое покрывало, тощие подушки. Провел рукой по покрывалу, снял одну из подушек, поднес к лицу:

– Белье, полотенца вы меняли после той ночи?

Хозяйка смутилась.

– Нет у меня возможности. Да оно ведь чистое.

Я снял наволочку, упаковал полотенце и покрывало. Она неприветливо, с подозрением следила за мной.

– Что же, заберете?!

– Я верну. Обещаю. Вещи эти важны для следствия. Как все было, когда вы его нашли? Вспомните поточнее.

– Век не забуду теперь. На столике, тут, – она указала под зеркало, – бутылка стояла. Вино какое-то заграничное или, может, водка. Я не разбираюсь. Стаканы. Я их всегда оставляла. Еще конфеты были. Выбросила их, от греха, хоть на вид дорогие.

Она чуть отступила, притопнула ногой.

– А тут он сам лежал.

– Головой к двери? Не припомните, оба стакана были грязные?

– Нет, вроде один только. Из него он и пил. Лицо-то он себе раскровил. Я, когда полы замывала, так и кровь тоже…

– А его одежда?

– Так он в подштанниках был. Еще ботинки. Вещи его не знаю куда делись.

– А ботинки?

– Продала! – ответила с вызовом. – Ему ни к чему – а у меня старьевщик взял за хорошую цену!

Я указал на криво висящие часы на стене.

– Давно сломаны?

Всмотрелась.

– Часы исправно ходили! Я и не заметила, что встали.

Подошла, хотела поправить. Но я удержал. Часы с заводным механизмом сдвинул, очевидно, сам Демин, когда метался по комнате в приступах тошноты. Потревоженные, они остановились. Я осторожно их поправил. Затикали. Завод оставался! Значит, можно точно установить время, когда он принял яд. Я не сомневался, что дело именно в нем, а не в «плохой водке».

На ободе таза нашлись несколько волос.

– Таз вы споласкивали?

Хозяйка замялась. Могли остаться и от других «гостей», все же снял пинцетом, упаковал.

– Демин обычно на ночь оставался?

Она не сразу, но ответила:

– Нет, никогда. Час, другой. Ключ после приткнет под половик, да и все.

Закончив с комнатой, я вернулся во двор, обошел дом, присмотрелся к окну. Узкое, расположенное низко от земли. Рама – толкни, и вылетит. Подоконник загажен птицами, в одном месте грязь смазана. Но на размокшей, истоптанной земле во дворе след уже простыл. Я прикинул, что от окна до сараев несколько шагов. Проход между ними узкий, но человек среднего телосложения пролезет. Задворками ход выводил на шумную улицу уровнем выше. Чуть дальше осиным роем гудел небольшой уже полупустой колхозный рынок. Перед ним в ряд сидели торговки горячей едой.

26. Имя анонима

Завидев лотки и корзины, мы с Васей тут же вспомнили, что весь день прошатались без обеда. Утром только выпили чаю. Профессия наша оставляла мало места для нежности, в любых обстоятельствах аппетит не пропадал. Скорым шагом мы тут же направились в сторону торговок. Сверток с бельем из квартиры в Зарядье Репа бережно прижимал к себе. Торговали здесь кухней, непривычной для южанина. Коричневый мутноватый напиток, про который торговка утверждала, что это «квас, копейка стакан!», пыльные леденцы, клейкие пряники. Чуть аппетитнее выглядели, по крайней мере пахли, горячие сосиски черт разберет из чего, разварная требуха, гречка. Нечто, что рекламировалось как «московская бульонка», на вид вроде каши, шибало в нос лавровым листом. Наконец мы взяли пироги и печеные яйца с солью.

– А товарищам из МУРа скажем, нет? Что Демин сыскался, – мрачно спросил Вася, очищая яйцо и надкусывая пирог, – сказать надо!

– Конечно. Скажем. Но Жемчужная дала мне неделю, это время я использую.

Репа хотел еще что-то добавить, но не стал.

Отговорившись личным делом, я торопливо доел и ушел. Мне не слишком нравилось, что я действую вроде как за спиной у товарища, Васи. Но у Репина был свой взгляд на совместную работу с милицией. Он считал верным выполнять указания начальства и не лезть в работу МУРа. Формально Вася был прав. И от этого мне еще меньше хотелось делиться с ними некоторыми соображениям. К тому же Репа увлекся учебой, как можно чаще старался видеться со своей зазнобой и не всегда замечал, когда я увиливал от разговоров. Уговорив себя, что поступаю порядочно, не втягивая его в свое расследование, к телефонной станции я подошел с легким сердцем. Довольно удобно устроился, прислонясь к стволу раскидистой липы, чтобы укрыться от мелкого как пыль дождя. Повезло еще, что не все станции в центральных кварталах города стали автоматическими, «телефоном без дам и чертыханий». В Москве приезжим помогать не спешили, даже в простых просьбах – указать, к примеру, нужный адрес. Большинство москвичей и сами стали жителями столицы СССР недавно, после неразберих гражданской заняв пустующие квартиры. И все же именно от них шел холодок, не озвученное пожелание – сами потолкайтесь локтями, как мы. Но мне все же удалось подружиться с дежурной барышней на телефонной станции. Я чувствовал – пригодится. В конце концов на углу показалась она самая, знакомая телефонистка! Я сразу узнал ее по силуэту, но главное – по голосу. Барышня торопилась на вечернюю смену, хохоча и кокетничая, отказалась от кофе. Но рассказала мне то, что обещала узнать и узнала. Я рассеянно посмотрел, как она, помахав ладошкой, скрылась за деревянной дверью. И ускорил шаг, чтобы обогнать дождь, то затихавший, то снова набирающий силу. Быстро прошел через бульвар, в центре которого бронзовая фигура – новая скульптура «Мысль» – смотрела вниз. У постамента толпились, окликая прохожих, мальчишки с лотками, наполненными ирисками в бумажках и папиросами. Один подбежал ко мне с кипой газет, бросался в глаза заголовок «Подготовка к революционному празднику!»

На стенах фасада театра варьете в сером свете тоскливого осеннего дня пятнами выделялись афиши. Вестибюль пуст и тих. Пахло дешевыми духами и свежей краской. Лампы светили тускло, как в учреждении. Гардероб заперт, повезло. Но в отдалении слышались дробная рысь конферансье-администратора и его голос. Я поспешно свернул в один из коридоров, чтобы не столкнуться. Пришлось поплутать. Двери гримуборных стояли нараспашку, в коридорах сквозило и клубился табачный дым. Двое рабочих протащили свернутое брезентовое полотнище, до меня им не было дела. Поднявшись по лесенке, наконец услышал стук пишмашинки. Толкнул выкрашенную белым деревянную дверь комнатки, где работали машинистки и художник. Женщина за столиком куталась в теплый платок. Прервалась, потянула каретку, посматривая в бумаги на столе.

– Добрый день, Ольга Васильевна.

Бывшая жена Кулагина подняла голову, стянула платок плотнее. Окликнула кого-то в глубину комнаты: «Я выйду на минуту», из-за шкафов мигом высунулось любопытствующее лицо. Ольга аккуратно сложила бумаги. Вышла в коридор и плотно прикрыла дверь.

– Зачем вы здесь? И как нашли меня?

– Ведь вас сюда Август Бакро устроил, парфюмер фабрики?

Ольга оглянулась на дверь. Настороже, верхняя губа на круглом личике приподнялась, зрачки сузились, будто у сердитой кошки, готовой защищаться.